— Вероятно, так и есть… Это оживленное место. Многие видели тебя?
— Вряд ли. Клодий меня узнал, но остальные — нет.
Цицерон растянул губы в жесткой улыбке:
— По крайней мере, нам больше не надо беспокоиться из-за Клодия. — Затем он обдумал все и кивнул. — Хорошо… Хорошо, что тебя не видели. Думаю, будет лучше, если мы условимся, что ты пробыл здесь со мной целый день.
— Почему?
— Для меня разумнее всего не впутываться в это дело, даже косвенным образом.
— Полагаешь, у тебя будут неприятности из-за него?
— О, я почти уверен в этом! Вопрос лишь в том, насколько большие…
Мы стали ждать, когда весть о случившемся достигнет Рима. В угасающем свете дня я понял, что не могу выкинуть из головы образ Клодия, умирающего, как заколотая свинья. Я и раньше видел, как умирают люди, но впервые стал свидетелем того, как человека убивают на моих глазах.
Примерно за час до наступления темноты где-то неподалеку раздался пронзительный женский крик. Женщина вопила и вопила — ужасные, какие-то потусторонние завывания. Цицерон подошел к двери на террасу, открыл ее и прислушался.
— Если не ошибаюсь, — рассудительно сказал он, — госпожа Фульвия узнала, что стала вдовой.
Он послал слугу на холм — выяснить, что происходит. Тот вернулся и доложил, что тело Клодия доставили в Рим на носилках, принадлежащих сенатору Сексту Тедию, который обнаружил труп возле Аппиевой дороги. Клодия принесли в его дом и положили перед Фульвией. В горе и в ярости она сорвала с него все, кроме сандалий, посадила его возле дома и теперь сидела рядом с ним на улице под горящими факелами, крича, что все должны прийти и посмотреть, как обошлись с ее мужем.
— Она хочет собрать толпу, — сказал Цицерон и велел, чтобы в эту ночь охрану дома удвоили.
На следующее утро было решено, что Цицерону, как и другим известным сенаторам, слишком опасно выходить на улицу. Мы наблюдали с террасы, как огромная толпа, возглавляемая Фульвией, провожает на форум похоронные носилки с телом, которое положили на ростру, а потом мы слышали, как соратники Публия Клодия пытаются разъярить плебеев. Произнеся горькие славословия, скорбящие ворвались в здание сената и внесли туда тело Клодия, а после через форум вернулись к Аргилету и начали вытаскивать из лавок книготорговцев скамьи, столы и сундуки, полные книг. К своему ужасу, мы поняли, что они сооружают погребальный костер.
Около полудня из маленьких окон, прорубленных высоко в стенах здания сената, заструился дым. Простыни оранжевого пламени и клочки горящих книг кружили на фоне неба, а изнутри раздавался ужасный непрерывный рев, словно там открылся выход из подземного царства. Спустя час крыша раскололась от края до края, тысячи черепиц и обломков горящего дерева беззвучно упали внутрь и скрылись из виду. На несколько мгновений воцарилась странная тишина, после чего до нас, как горячий ветер, донесся грохот падения.
Темное облако дыма, пыли и пепла несколько дней висело над срединными кварталами Рима, пока его не смыло дождем. Так смертные останки Публия Клодия Пульхра и древнее здание собрания, которое он оскорблял всю свою жизнь, вместе исчезли с лица земли.
Уничтожение Курии сильнейшим образом подействовало на Цицерона. На следующий день он отправился туда со множеством телохранителей, сжимая крепкую палку, и принялся бродить вокруг дымящихся руин. Почерневшие кирпичи все еще были теплыми на ощупь. Ветер выл вокруг зияющих брешей, время от времени над нашими головами сдвигался какой-нибудь обломок и падал с тихим стуком в медленно сносимый ветром пепел. Этот храм стоял тут шестьсот лет — свидетель величайших мгновений римской и своей собственной истории, — а теперь исчез меньше чем за полдня.
Все, включая Цицерона, решили, что Милон отправится в добровольное изгнание или, во всяком случае, будет держаться как можно дальше от Рима. Но они не знали, насколько он дерзок. Какое там затаиться! Взяв с собой еще больше гладиаторов, Милон в тот же день вернулся в город и заперся в своем доме.
Объятые горем приверженцы Клодия немедленно осадили его, но их легко отогнали стрелами. Тогда они отправились на поиски менее грозной твердыни, на которую можно было бы излить свою ярость, и избрали целью дом интеррекса Марка Эмилия Лепида.
Лепиду исполнилось всего тридцать шесть, он еще не был даже претором, но входил в коллегию понтификов, и в отсутствие избранных консулов этого было достаточно, чтобы временно сделать его главным магистратом. Ущерб, нанесенный собственности Лепида, был невелик — нападающие лишь разломали свадебное ложе его жены и уничтожили ткань, которую она ткала, — но нападение вызвало смятение среди сенаторов.
