— Он и вправду был в Испании, — сухо проговорил Цицерон, — но, очевидно, теперь его там нет. Странно: насколько я припоминаю, меня решительно уверили, что такого не может случиться, поскольку у него не хватит судов.
На рассвете мы отправились к Эгнатиевым воротам, чтобы посмотреть, нельзя ли разузнать больше. Земля дрожала от тяжести двигавшегося войска — длинной колонны в сорок тысяч человек, проходившей через город. Как мне сказали, она растянулась на тридцать миль, хотя мы, конечно, могли видеть только ее часть: пеших легионеров, несущих тяжелую поклажу, конников со сверкающими копьями, лес штандартов и орлов, все — с грозной надписью SPQR[113], трубачей и корнетистов, лучников, пращников, солдат, управлявшихся с метательными орудиями, рабов, поваров, писцов, врачей, доверху нагруженные повозки, вьючных мулов с палатками, инструментами, едой и оружием, лошадей и быков, тащивших самострелы и баллисты.
Мы присоединились к колонне примерно в ее середине, и даже я, совсем не военный человек, счел это волнующим. Да и Цицерон, если уж на то пошло, в кои-то веки преисполнился уверенности. Что же касается юного Марка, тот и вовсе был на небесах и сновал туда-сюда между нашим участком колонны и конницей. Мы ехали верхом. Ликторы шествовали перед нами со своими лавровыми прутьями. Когда мы двинулись через равнину к горам, дорога пошла вверх. Я видел далеко впереди красновато-коричневую пыль, поднятую бесконечной колонной, и время от времени — блеск стали, когда в шлеме или в наконечнике копья отражалось солнце.
К наступлению ночи мы добрались до первого лагеря — со рвом, земляным валом и палисадом из кольев. Палатки были уже поставлены, костры зажжены, в темнеющее небо поднимался изумительный запах стряпни. Мне особенно запомнились звон кузнечных молотов в сумерках, ржание и движение лошадей в загоне, а еще — пропитавший все вокруг запах кожи множества палаток, самую большую из которых поставили чуть в стороне — для Цицерона. Она стояла у перекрестка в середине лагеря, недалеко от штандартов и алтаря, где Цицерон тем вечером руководил всегдашним жертвоприношением Марсу. Он помылся, умастился, хорошо поужинал и мирно выспался на свежем воздухе, а на следующее утро мы снова выступили в дорогу.
Так повторялось все пятнадцать дней, когда мы шли через горы Македонии в сторону границы с Иллириком. Цицерон постоянно ожидал вызова на совет к Помпею, но так и не дождался. Мы не знали даже, где находится главноначальствующий, хотя время от времени Цицерон получал донесения, из которых складывалась более ясная картина происходящего. В четвертый день июня Цезарь высадился с несколькими легионами (возможно, пятнадцать тысяч человек) и, застав всех врасплох, захватил порт Аполлонию, примерно в тридцати милях от Диррахия. Но с ним была лишь половина его войска. Он остался на захваченном им участке, а его грузовые суда тем временем вернулись в Италию, чтобы привезти другую половину, — Помпей никогда не принимал в расчет дерзость своего врага, способного сделать два морских перехода. Однако на этом знаменитая удача Цезаря закончилась. Наш флотоводец Бибул перехватил тридцать его грузовых судов, спалил их — матросы сгорели живьем — и развернул свой громадный флот, чтобы помешать военным кораблям Цезаря вернуться.
Итак, к тому времени положение Цезаря было шатким. За его спиной лежало море, он был заперт в Аполлонии, возможностей получить подкрепление не имелось, надвигалась зима, и вскоре ему предстояло встретиться с заметно превосходящими силами противника.
Когда мы приближались к цели нашего похода, Цицерон получил еще одно донесение от Помпея: «Император Помпей шлет привет императору Цицерону. Я получил от Цезаря предложение: мы должны немедленно начать мирные переговоры, распустить оба войска в течение трех дней, возобновить нашу старую дружбу, скрепив ее клятвой, и вместе вернуться в Италию. Для меня это не доказательство его дружеских намерений, а свидетельство его слабости и понимания того, что он не может выиграть эту войну. А потому, зная, что ты согласился бы со мной, я отверг его предложение — которое, подозреваю, в любом случае было уловкой».
— Он прав? — спросил я Цицерона. — Ты бы посоветовал именно это?
— Нет, — ответил Цицерон, — и он прекрасно знает, что я бы такого не посоветовал. Я бы сделал все, что угодно, лишь бы остановить эту войну, — и конечно, именно поэтому Помпей никогда не спрашивал моего мнения. Я не вижу впереди ничего, кроме бойни и разрушений.
В то время я подумал, что Цицерон принялся смотреть на вещи совсем уж мрачно. Помпей Великий расположил свое огромное войско в Диррахии и вокруг него и, вопреки всеобщим надеждам, вновь приготовился выжидать. Никто из членов высшего военного совета не смог бы придраться к его доводам: положение Цезаря с каждым днем ухудшается, голод вынудит его сдаться без всякого сражения, и в любом случае лучшее время для нападения — весна, когда погода не так изменчива.
