Естественно, наши начальники пытались помешать этому, и происходило много стычек — иногда по четыре-пять в день. Но работы продолжались более или менее непрерывно в течение нескольких месяцев, пока Цезарь не соорудил пятнадцатимильные укрепления, огромной петлей огибавшие наши порядки: от берега севернее нашего лагеря до утесов к югу от него. Внутри этой петли мы вырыли свои рвы напротив вражеских: два стана разделяло пятьдесят — сто шагов ничейной земли. Были установлены осадные орудия, баллистерии и катапультщики швыряли друг в друга камни и горящие метательные снаряды. По ночам вдоль укрепленных линий крались кучки солдат, совершавших набеги на вражеские траншеи и перерезавших глотки нашим противникам. Когда стихал ветер, мы слышали, как те разговаривают. Часто они выкрикивали обращенные к нам оскорбления, а наши люди вопили в ответ. Я помню неутихающее чувство напряжения. Это начало изматывать всех.
Цицерон свалился с кровавым поносом и проводил много времени в своей палатке, читая и сочиняя письма. Правда, «палатка» — не совсем верное слово. Цицерон и видные сенаторы будто соперничали друг с другом в том, кто сумеет устроиться с наибольшей роскошью. Внутри их временного жилья имелись ковры, кушетки, столы, статуи и столовое серебро, привезенные на кораблях из Италии, а снаружи — стены из дерна и беседки из листьев. Они приглашали друг друга на обеды и вместе принимали ванны, словно по-прежнему были на Палатине. Цицерон особенно сблизился с Брутом, племянником Катона, жившим в соседней палатке, — его редко видели без книги по философии в руке. Они разговаривали часами, засиживаясь до поздней ночи. Цицерон ценил Брута за благородство и ученость, но его беспокоило, что голова молодого человека переполнена философией и он не может найти ей повседневного применения. «Иногда я боюсь, что он чрезмерно образован и у него ум зашел за разум», — поделился он со мной своими опасениями.
Одной из особенностей окопной войны было то, что человек мог установить с врагом почти что дружеские отношения. Обычные солдаты время от времени встречались на ничейной земле, чтобы поболтать или поиграть в азартные игры, хотя наши центурионы жестоко карали такое братание. Кроме того, с одной стороны на другую перебрасывались письма. Цицерон получил по морю несколько посланий от Руфа, пребывавшего в Риме, и даже одно от Долабеллы, который стоял с Цезарем меньше чем в пяти милях от нас и послал гонца под флагом перемирия. «Если ты здравствуешь, радуюсь, — писал Долабелла тестю. — И сам я здравствую, и Туллия наша вполне здравствует; Теренция чувствовала себя не так хорошо, но я наверно знаю, что она уже выздоровела. В остальном у тебя все благополучно. Ты замечаешь, что Помпей вытеснен из Италии, для него потеряны и Ближняя и Дальняя Испании, наконец, сам он осажден; не знаю, случалось ли это когда-нибудь с кем-либо из наших императоров. Прошу тебя об одном: если он теперь избегнет этой опасности и удалится на корабли, ты заботься о своих делах и будь наконец другом лучше себе самому, чем кому бы то ни было. Мой любезнейший Цицерон, если Помпей, вытесненный также из этих мест, возможно, будет принужден снова стремиться в другие области, пожалуйста, удались либо в Афины, либо в какой-нибудь мирный город. Все, что тебе, применительно к твоему достоинству, ни потребуется испросить у императора, тебе, при доброте Цезаря, будет легче всего лично у него испросить. Твоей же обязанностью, при твоей честности и доброте, будет позаботиться, чтобы тот письмоносец, которого я послал к тебе, мог возвратиться ко мне и доставил мне ответное письмо от тебя»[114].
Грудь Цицерона распирали противоречивые чувства, порожденные этим необычайным посланием, — ликование оттого, что с Туллией все хорошо, гнев на дерзкого зятя, великое облегчение по тому случаю, что Цезарь все еще готов проявить к нему милосердие, страх, что письмо попадет в руки какого-нибудь одержимого вроде Агенобарба, который сможет воспользоваться им, чтобы выдвинуть против Цицерона обвинение в предательстве…
Он нацарапал несколько осторожных слов, сказав, что здоров и будет, как прежде, поддерживать дело сената, а потом проводил гонца до края наших укреплений.
