Цезарь, очевидно, с самого начала знал, что конница — самое слабое его место, и проявил хитроумие, разместив около двух тысяч лучших своих пехотинцев позади нее. Всадники Лабиена прорвали строй противника, погнались за убегавшими, пытаясь окружить войско Цезаря, — и внезапно очутились лицом к лицу со строем наступавших легионеров. Натиск конников разбился о щиты и дротики свирепых, несгибаемых ветеранов, и они галопом покинули поле, несмотря на все старания Лабиена собрать их. Пока он рассказывал, я думал о Марке, уверенный, что этот безрассудный юноша не был среди бежавших. Когда мы лишились конницы, люди Цезаря напали на оставшихся без защиты лучников и уничтожили их. Затем началась резня: впавшие в смятение пехотинцы Помпея не могли сравниться с вышколенными, закаленными солдатами Цезаря.
— Сколько человек мы потеряли? — спросил Катон.
— Не могу сказать… Тысячи, — развел руками рассказчик.
— И где в это время был Помпей?
— Когда он увидел, что делается, его будто хватил удар. Он едва мог говорить, не то что отдавать приказы. Потом покинул поле боя вместе со своими телохранителями и вернулся в лагерь. После этого я его не видел.
Лабиен закрыл лицо руками, и нам пришлось ждать, пока он не успокоится. Оправившись, он продолжил:
— Мне сказали, что он лежал в палатке до тех пор, пока воины Цезаря не прорвали оборону, а потом ускакал с горсткой своих людей. В последний раз его видели, когда он ехал на север, к Лариссе.
— А Цезарь? — спросил Варрон.
— Никто не знает. Одни говорят, что он с небольшим отрядом пустился в погоню за Помпеем, другие — что он идет сюда со всем войском.
— Идет сюда?
Зная, что Цезарь делает долгие суточные переходы и заставляет своих солдат двигаться быстро, Катон предложил немедленно покинуть Диррахий. Он был очень спокоен и, к удивлению Цицерона, поведал, что они с Помпеем обсуждали именно такой поворот событий, решив, что в случае поражения все выжившие руководители сенатской партии попытаются достичь Керкиры: поскольку это остров, его можно окружить флотом и защищать с моря.
К тому времени слухи о поражении Помпея уже разнеслись по гарнизону, и совещание было прервано донесениями о том, что солдаты не подчиняются приказам и начинаются грабежи. Было решено, что на следующий день войско погрузится на корабли.
Прежде чем мы отправились к себе, Цицерон положил руку на плечо Лабиена и спросил, знает ли он, что случилось с Марком и Квинтом. Лабиен поднял голову и посмотрел на Цицерона так, будто вопрос сам по себе говорил о его безумии. Истребление тысяч людей застилало как дымом его широко раскрытые, налитые кровью глаза. Он пробормотал:
— Откуда мне знать? Могу сказать одно — мертвыми я их не видел.
А потом, когда Цицерон повернулся, чтобы уйти, Лабиен добавил:
— Ты был прав: нам следовало вернуться в Рим.
Итак, пророчество родосского гребца сбылось, и на следующий день мы бежали из Диррахия.
Хлебные амбары были разграблены, и я помню, как драгоценное зерно, разбросанное по улицам, похрустывало под нашими подошвами. Ликторам пришлось расчищать проход для Цицерона, нанося удары своими прутьями, чтобы тот прошел через охваченную смятением толпу. Но когда мы добрались до причала, обнаружилось, что по нему пройти еще труднее, чем по улицам. Похоже, капитана любого годного для плавания суденышка осаждали предложениями каких угодно денег, лишь бы тот переправил людей в безопасное место. Я видел душераздирающие сцены: семьи со своими пожитками, — тем, что могли унести, вплоть до собак и попугаев, — пытавшиеся силой пробиться на суда; матрон, сдергивавших с пальцев кольца и предлагавших драгоценнейшие семейные вещи за место на скромной гребной лодке; белый, похожий на куклу труп младенца, утонувшего, когда объятая смятением мать уронила его со сходней.
Гавань была так забита судами, что лишь через несколько часов ялик забрал нас и перевез на военный корабль. К тому времени уже начало темнеть. Большая родосская квинквирема ушла: Родос, как и предсказал Цицерон, отступился от сената. Катон взошел на борт, за ним поднялись остальные вожди, и мы тут же подняли якорь: капитан предпочитал опасности ночного плавания риску остаться там, где мы были. Отойдя на милю-другую, мы оглянулись и увидели в небе громадное красное зарево. Впоследствии мы узнали, что взбунтовавшиеся солдаты сожгли все корабли в гавани, чтобы их не заставили отплыть на Керкиру и сражаться дальше.
Мы шли на веслах всю ночь. Гладкое море и скалистый берег серебрились в свете луны, тишину нарушали только всплески весел и негромкие голоса в темноте. Цицерон долго разговаривал с глазу на глаз с Катоном, а позже рассказал мне, что тот был не просто спокоен, но безмятежен.
— Вот что может статься с человеком, всю жизнь преданным стоицизму. Он следовал велениям своей совести, теперь он спокоен и полностью готов к смерти. По-своему он так же опасен, как Цезарь и Помпей, — заявил Цицерон.
Я спросил, что он имеет в виду. Ответ последовал не сразу.
