— Значит, вот так? — спросил Квинт холодным, безжизненным голосом. — Наша семья покончила со всем этим делом?
— Ты не согласен? — повернулся к нему Цицерон.
— Я нахожу, что тебе стоило бы посоветоваться со мной.
— Как я мог посоветоваться с тобой? Тебя там не было.
— Да, не было. А как я мог там быть? Я сражался на войне, пойти на которую побудил меня ты, а потом старался спасти себя, твоего сына и твоего племянника!
Слишком поздно Цицерон увидел, что дал маху.
— Мой дорогой брат, уверяю тебя, твое благо — благо всех вас — всегда стояло для меня на первом месте!
— Избавь меня от своих словесных ухищрений, Марк, — отозвался тот. — Для тебя на первом месте всегда стоял ты сам: твоя честь, твое восхождение к власти, твои интересы; а когда другие мужчины шли на смерть, ты оставался позади со стариками и женщинами, наводя глянец на свои речи и плоские остроты!
— Пожалуйста, Квинт… Вот-вот ты скажешь то, о чем потом пожалеешь, — предупредил Цицерон младшего брата.
— Я жалею об одном: что не сказал этого несколько лет назад. Поэтому скажу теперь. А ты, будь так любезен, останься сидеть и в кои-то веки послушай меня! Всю жизнь я был твоим придатком и значу для тебя не больше бедняги Тирона, который подорвал здоровье, служа тебе… Нет, даже меньше, ведь я, в отличие от него, не умею записывать твои речи. Когда я стал наместником Азии, ты хитростью заставил меня оставаться там два года вместо одного, чтобы оплатить моими деньгами свои долги. Во время твоего изгнания я чуть не погиб, сражаясь с Клодием на улицах Рима, а когда ты вернулся домой, меня вознаградили тем, что снова выпроводили — в Сардинию, чтобы умаслить Помпея. И вот теперь, большей частью благодаря тебе, я здесь, на стороне проигравших в гражданской войне, хотя для меня было бы большой честью стоять бок о бок с Цезарем, который отдал мне легион в Галлии…
Квинт-старший наговорил еще много чего в том же духе. Цицерон вынес все это, не сказав ни слова и не шевельнувшись, разве что сжимал и разжимал руки на подлокотниках кресла. Его сын Марк наблюдал за происходящим, белый от потрясения, а молодой Квинт ухмылялся и кивал. Мне же очень хотелось уйти, но я не мог: неведомая сила приковала меня к месту. Постепенно Квинт пришел в такую ярость, что к концу своей речи задыхался. Его грудь вздымалась, будто он поднимал тяжелый груз.
— Ты предал дело сената, не посоветовавшись со мной и не учитывая моих интересов, — это твой последний по времени себялюбивый поступок, — закончил он. — В отличие от тебя, я не позволял себе быть восхитительно двусмысленным и сражался при Фарсале. Теперь я меченый. У меня нет выбора: надо найти Цезаря, где бы он ни был, и молить его о прощении. И поверь, когда я его увижу, то найду что рассказать о тебе.
С этими словами Квинт вышел из комнаты, его сын поспешил за ним. После недолгих колебаний ушел и юный Марк. Цицерон продолжал сидеть неподвижно в пугающей тишине. В конце концов я спросил, не принести ли ему что-нибудь, а когда он не ответил, мне подумалось: уж не хватил ли его удар? Потом я услышал шаги — это возвращался Марк. Он опустился на колени рядом с креслом:
— Я попрощался с ними, отец. Я останусь с тобой.
В кои-то веки лишившись дара речи, Цицерон схватил его за руку, и я удалился, чтобы они могли поговорить.
Позже Цицерон отправился в постель и следующие несколько дней оставался в своей комнате. Он отказывался повидаться с доктором:
— Мое сердце разбито, и ни один греческий знахарь не может его исцелить.
Свою дверь он теперь держал на запоре.
Я надеялся, что Квинт вернется и их отношения наладятся, но тот, как видно, говорил всерьез и покинул город. Когда Курий вернулся из деловой поездки, я как можно сдержаннее объяснил, что случилось. Мы трое — я, он и Марк — пришли к выводу, что нам лучше нанять судно и отплыть обратно в Италию, пока стоит благоприятная погода. Итак, мы пришли к чудовищному парадоксу: Цицерону будет безопаснее в стране, подвластной Цезарю, чем в Греции, где шайки вооруженных сторонников сената рвутся покончить с теми, кого считают предателями.
Как только Цицерон воспрял духом настолько, что стал задумываться над будущим, он одобрил этот замысел:
— Я предпочел бы умереть в Италии, а не здесь.
Когда подул хороший юго-восточный ветер, мы сели на корабль. Плавание прошло спокойно, и после четырех дней, проведенных в море, мы увидели на горизонте огромный маяк Брундизия. Это было благословенное зрелище. Цицерон провел вдали от родины полтора года, я — больше трех лет.
