Империй. Люструм. Диктатор полностью

Из всех бед и предательств, постигших Цицерона в последние годы, это стало самым тяжелым. Оно венчало череду его неудач. Цицерон был растерян и подавлен; ему приходилось еще труднее оттого, что Туллия умоляла ничего не говорить до тех пор, пока он не встретится с Теренцией, иначе мать узнает, что это она обо всем рассказала. При этом такая встреча казалась делом далекого будущего. А потом, совершенно неожиданно, когда нам начала досаждать летняя жара, пришло письмо от Цезаря.

Диктатор Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Я получил несколько посланий от твоего брата, который жалуется на твою нечестность по отношению ко мне и настаивает, что, если бы не твое влияние, он никогда не обратил бы против меня оружие. Я переслал эти письма Бальбу, чтобы он передал их тебе. Можешь сделать с ними все, что пожелаешь. Я помиловал твоего брата и его сына. Они могут жить где захотят. Но у меня нет желания возобновлять с ним отношения. Его поведение в отношении тебя подтверждает то предубеждение, которое начало у меня складываться против него еще в Галлии.

Я двигаюсь впереди своего войска и вернусь в Италию раньше, чем ожидалось, — в следующем месяце, высадившись в Таренте. Надеюсь, тогда нам удастся встретиться, чтобы раз и навсегда уладить дела, касающиеся твоего будущего.

Туллия очень взволновалась, прочитав то, что назвала «прекрасным письмом». Но ее отец втайне был озадачен. Он надеялся, что ему дозволят тихо, без шумихи вернуться в Рим, и с ужасом думал о будущей встрече с Цезарем. Диктатор, без сомнения, повел бы себя достаточно дружелюбно, но его приспешники были грубыми наглецами. Однако никакая вежливость не могла скрыть сути: Цицерону придется умолять завоевателя, ниспровергшего государственное устройство Рима, сохранить ему жизнь. Тем временем из Африки почти каждый день поступали сообщения о том, что Катон собирает огромное войско, намереваясь и дальше сражаться за республику.

Ради Туллии Цицерон принял жизнерадостный вид — и предался мучительным угрызениям совести, едва она отправилась в постель.

— Ты знаешь, что я всегда пытался идти по правильному пути, спрашивая самого себя, как история оценит мои поступки, — сказал он мне. — Что ж, в данном случае я могу не сомневаться в ее приговоре. История скажет, что Цицерона не было с Катоном, среди защитников правого дела, потому что под конец Цицерон стал трусом. О, как же я все запутал, Тирон! Я искренне считаю, что Теренция совершенно права, спасая все, что можно, с потерпевшего крушение судна и разводясь со мной.

Вскоре после этого Ватиний принес вести о том, что Цезарь высадился в Таренте и желает видеть Цицерона послезавтра.

— Куда именно нам отправиться? — спросил Цицерон.

— Он остановился на старой вилле Помпея у моря. Знаешь ее? — задал вопрос гость.

Цицерон кивнул. Без сомнения, он вспоминал свое последнее пребывание там, когда они с Помпеем швыряли камешки в волны.

— Знаю, — сказал он тихо.

Ватиний настоял на том, чтобы приставить к нам солдат, хотя Цицерон сказал, что предпочел бы путешествовать без большого шума.

— Нет. Боюсь, об этом не может быть и речи: в округе слишком опасно. Надеюсь, мы вскоре встретимся при более счастливых обстоятельствах. Удачи с Цезарем. Ты найдешь его любезным, я уверен.

Позже, когда я провожал его к выходу, Ватиний сказал:

— У него не очень счастливый вид.

— Он чувствует себя глубоко униженным, — объяснил я. — А то, что ему придется преклонить колени в бывшем доме своего прежнего начальника, только добавит неловкости.

— Я могу предупредить об этом Цезаря.

Мы отправились в путь на следующее утро: впереди — десять конников, за ними — шесть ликторов, затем повозка, где поместились Цицерон, Туллия и я; затем молодой Марк, ехавший верхом, дальше — мулы и слуги с поклажей, и, наконец, еще десять конников. Калабрийская равнина была плоской и пыльной. Мы почти никого не видели, разве что изредка — овечьих пастухов и крестьян, выращивавших оливки. Я понял: солдаты нужны вовсе не для защиты, а для того, чтобы Цицерон не сбежал.