На этом участке побережья повсюду стоят большие виллы, смотрящие на залив, в сторону Мизенского мыса. Поместье, расположенное рядом с имением Цицерона, принадлежало Луцию Марцию Филиппу, бывшему консулу. Он был на несколько лет моложе Цицерона и во время гражданской войны оказался в неудобном положении, поскольку являлся тестем Катона и одновременно — мужем ближайшей из ныне живущих родственниц Цезаря, его племянницы Атии. Обе враждующие стороны разрешили Луцию держаться в стороне от схватки, и он пересидел ее здесь — предусмотрительная отстраненность, прекрасно подходившая его беспокойному нраву.
Теперь, приближаясь к границам его поместья, я увидел, что берег перекрыли солдаты, не разрешая людям проходить перед домом. Я стал раздумывать о том, что происходит, а когда понял, повернулся и поспешил обратно, чтобы рассказать обо всем Цицерону. Выяснилось, что он уже получил следующее послание:
— Что ты ответил? — спросил я первым делом.
— А какой ответ дают богу? — буркнул он. — Конечно, я сказал «да».
Цицерон притворялся, что вынужден так поступить, но могу сказать, что втайне он был польщен. Правда, когда он спросил, насколько велика свита Цезаря — которую тоже пришлось бы кормить, — и узнал, что она состоит из двух тысяч человек, то слегка опечалился. Всем домочадцам пришлось прервать празднование, остаток дня и весь следующий день были заняты лихорадочными приготовлениями: мы опустошили рынки Путеол и одалживали на соседних виллах ложа и столы.
В поле за домом был разбит лагерь и расставлены часовые. Мы получили список из двадцати человек, которые будут обедать в самом доме. Первым стояло имя Цезаря, затем шли Филипп, Луций Корнелий Гальба, Гай Оппий (последние два были ближайшими соратниками Цезаря) и центурионы числом с дюжину, чьи имена я забыл.
Все было устроено по-военному, в строгом соответствии с расписанием. Цицерону сообщили, что Цезарь будет работать со своими письмоводителями в доме Филиппа до полудня, затем в течение часа станет усиленно упражняться на берегу и будет доволен, если перед обедом в его распоряжение предоставят ванну. Что касается кушаний, то диктатор недавно принял рвотное и охотно съест все, что подадут, но особенно будет благодарен за устриц и перепелку, если их можно достать.
К тому времени Цицерон искренне сожалел, что согласился принять Цезаря.
— Где я найду перепелку в декабре? Он думает, что я Лукулл?
Тем не менее Цицерон был полон решимости, как он сам выразился, «показать Цезарю, что мы умеем жить», и постарался раздобыть все самое лучшее, от душистых масел для ванны до фалернского вина.
Позже, перед тем как диктатор должен был войти в дом, примчался вечно встревоженный Филипп с вестями о том, что Марк Мамурра, главный военный строитель Цезаря — знаменитый поразительными деяниями, в том числе сооружением моста через Ренус, — умер от удара. На мгновение показалось, что торжество испорчено, но, когда появился Цезарь, разрумянившийся после быстрой ходьбы, и Цицерон вывалил на него эту новость, диктатор и глазом не моргнул.
— Весьма сожалею о нем, — сказал он коротко. — Где моя ванна?
И больше никаких упоминаний о Мамурре. А ведь тот, как заметил Цицерон, больше десяти лет был одним из главных сподвижников Цезаря. Странно, что это незначительное событие, свидетельствовавшее о холодности Цезаря, запомнилось мне в тот день лучше всего остального, потому что вскоре меня отвлекло обилие шумных людей, заполонивших дом и разделившихся между тремя триклиниями. Естественно, я не возлежал за одним столом с диктатором. В моей комнате собрались одни лишь грубые солдаты. Сперва они еще проявляли вежливость, но вскоре напились и в промежутках между подачей блюд валили на берег, чтобы поблевать. Все разговоры вертелись вокруг Парфии и предстоящего похода. Позже я спросил Цицерона, как прошла его беседа с Цезарем.
— На удивление, весьма приятно, — ответил тот. — Мы избегали касаться государственных дел и говорили большей частью о литературе. Он сказал, что только что прочитал наши «Беседы», и сыпал похвалами. «Однако, — заявил он, — должен сказать, что я — живое опровержение твоего главного утверждения». — «Какого же?» — «Ты заявляешь, что лишь тот, кто ведет добродетельную жизнь, может победить страх смерти. Так вот, согласно твоему определению, я вряд ли веду ее, однако не боюсь умереть. Что ответишь?» На это я сказал, что для человека, который не боится умереть, он берет с собой на удивление много телохранителей.
