Цезарь намеревался покинуть Рим и начать свой поход с целью завоевания мира в восемнадцатый день марта. Перед отъездом ему предстояло объявить, кто будет занимать высшие должности в последующие три года.
Вскоре список был опубликован. Марку Антонию предстояло быть консулом до конца года вместе с Долабеллой, затем их сменяли Гирций и Панса, а на третий год в должность вступали Децим Брут, которого я далее буду звать Децим, чтобы не путать с его родственником, и Луций Мунаций Планк. Сам Юний Брут должен был стать городским претором, а потом — наместником Македонии, Кассий — претором, а после этого — наместником Сирии, и так далее. В списке значились сотни имен, и он напоминал приказ о расположении войск перед битвой.
Увидев его, Цицерон покачал головой, изумленный такой неприкрытой наглостью.
— Юлий-бог, похоже, забыл то, чего Юлий-политик никогда не забыл бы: каждый раз, производя назначение на какую-нибудь должность, ты вызываешь у одного человека чувство благодарности, а у десятерых — обиду.
Накануне отъезда Цезаря Рим был полон сердитых и разочарованных сенаторов. Например, Кассия, уже оскорбленного тем, что ему не доверили возглавить борьбу с парфянами, разозлило еще и то, что менее опытному Бруту предстояло занять более важную преторскую должность, чем ему. Но больше всех негодовал Марк Антоний — из-за Долабеллы, своего будущего соконсула, — он так и не простил ему связь со своей женой и к тому же считал, что превосходит его во всем. Его ревность была такова, что он попытался воспользоваться своей властью авгура и запретить назначение Долабеллы ввиду дурных предзнаменований. Пятнадцатого числа, за три дня до отъезда Цезаря, сенаторы должны были собраться в портике Помпея, чтобы раз и навсегда уладить это дело. По слухам, диктатор потребовал также, чтобы они даровали ему царское звание.
Цицерон старался не появляться в сенате, будучи не в силах смотреть на происходящее там.
— Ты знаешь, что некоторые выскочки из Галлии и Испании, которых Цезарь назначил туда, даже не умеют говорить на латыни? — возмущался он, когда мы бывали наедине.
Он чувствовал себя старым и оторванным от событий. У него сдавало зрение, однако он решил присутствовать на идах — и не только присутствовать, но и в кои-то веки выступить, в интересах Долабеллы, с осуждением Марка Антония, который, по его мнению, становился очередным тираном. Он предложил мне сопровождать его, как в былые дни, «хотя бы ради одного — увидеть, что божественный Юлий сделал из нашей республики простых смертных».
Мы отправились в двух носилках спустя пару часов после рассвета. Был всенародный праздник. На этот же день, попозже, назначили гладиаторские бои, и улицы вокруг театра Помпея, где должны были состояться состязания, уже заполнились зрителями. Лепид — проницательный Цезарь счел, что помощник из него слишком слабый, и поэтому назначил его начальником конницы — разместил легион на Тибрском острове, готовясь отбыть в Испанию, где ему предстояло стать наместником. Многие из его людей хотели перед отплытием посмотреть на игры.
В портике отряд примерно из ста гладиаторов, принадлежавших Дециму Бруту, наместнику Новой Галлии, упражнялся в выпадах и замахах под голыми платанами. За гладиаторами наблюдали их владелец и толпа поклонников. В Галлии Децим был одним из самых блестящих центурионов диктатора, и говорили, что Цезарь обращается с ним почти как с сыном. Но этого человека не очень хорошо знали в городе, и я вряд ли когда-нибудь видел его. Коренастый и широкоплечий, он и сам мог бы быть гладиатором. Помню, я задался вопросом, зачем ему нужно столько пар бойцов для небольших игр.
За крытыми дорожками вершили суд и разбирали различные дела несколько преторов, в том числе Кассий и Юний Брут. Место было очень удобным — ближе к сенату, чем к форуму. Цицерон высунулся из носилок и попросил поставить их на солнце, чтобы мы могли насладиться весенним теплом. Носильщики так и сделали, и, пока Цицерон, откинувшись на подушках, читал свою речь от начала до конца, я наслаждался лучами, падавшими мне на лицо.
Спустя некоторое время я увидел из-под полуопущенных век, как через портик в зал сената несут золотой трон Цезаря. Я показал на него Цицерону, и тот свернул свиток с речью. Двое рабов помогли ему встать, и мы присоединились к толпе сенаторов, выстраивавшихся в очередь, чтобы войти внутрь. Думаю, их было не меньше трехсот. Когда-то я мог назвать по имени почти каждого члена высокого собрания, определить его трибу и семью, рассказать, что для него особенно важно. Но сенат, который я знал, был истреблен при Фарсале, Тапсе и Мунде.
