Поль изо всех сил старался отгородиться от происходящего, делал вид, будто все идет как надо. Его разум цеплялся за надежду, что отцовское помрачение скоро закончится. Он видел, как мать, пока отец находился в тюрьме, вылезла из своей скорлупы, и ждал, когда это случится с отцом. По утрам Поль просыпался полным надежд, торопился увидеть отца и узнать, не рассеялись ли тучи на отцовском горизонте и не позволит ли ему отец снова полировать саблю или выполнять какие-то поручения. Но стоило ему взглянуть на Жюля, и надежда тут же гасла. По сердитым отцовским глазам было видно, что сегодняшний день пройдет в точности, как вчерашний и позавчерашний.
Однако сейчас был ранний вечер – опасное время, когда ярость полковника достигала высшей точки. В Жюле нарастал гнев на сына, посмевшего явиться поздно, да еще в непотребном виде.
– Прости, отец, – произнес Поль. – Мы играли в…
– Заткнись! Не желаю слышать о твоих забавах! Город окружен пруссаками, люди начинают голодать, а ты, видите ли, играешь! Играешь! Где твое чувство уважения?
Поль молча слушал длинную и жаркую отцовскую тираду, полную язвительных оскорблений. Мусса беспомощно стоял рядом, сознавая, что нужно либо уходить, либо чем-то помочь двоюродному брату. Теперь он понимал, какие чувства испытывал Поль, вынужденный сидеть и смотреть, пока сестра Годрик подвергала его самого очередному наказанию. Муссе подумалось, что монахини и полковники учились обращению с людьми по одним и тем же учебникам.
Забывшись, Поль сделал попытку изменить неприглядное отцовское впечатление об их занятиях. Он нарушил обещание, данное Муссе, и выдал тайну сегодняшнего дня.
– Постой, отец. Ты не так понял, – сказал он. – Мы были в туннелях под городом. Мы видели пруссаков в пещере. Одному мы выстрелили из рогатки в глаз и ранили. Сильно ранили. Отец, представляешь? Теперь ему придется возвращаться в Пруссию! Мы помогали городу по-настоящему!
Выслушав часть объяснений сына, полковник поднялся на нетвердые ноги. Поль продолжал говорить. Лицо Жюля багровело, глаза щурились, зубы сжимались. У него тряслись руки. Трубку он швырнул на землю.
– И ты тоже? – спросил он. – Ты тоже издеваешься надо мной? Родной сын желает показать, как взрослому мужчине надлежит воевать с пруссаками? Десятилетний мальчишка сделал то, чего не удалось полковнику? Да как ты смеешь… – Ему не хватило слов, и несколько секунд губы двигались в молчаливом гневе. – Ты малолетний мерзавец! – наконец заявил полковник.
Он ударил сына по щеке, отчего Поль упал и поднял руки, загораживаясь от нового удара. Щека сделалась ярко-красной.
– Отец, пожалуйста, не надо! У меня и в мыслях не было издеваться над тобой. Я сказал правду! Спроси Муссу. Мы действительно ранили того пруссака! Я думал, ты будешь гордиться!
Жюль не слушал. Ему на глаза попался завернутый в тряпку предмет, который при падении выронил Поль. Тряпка немного развернулась, обнажив череп. Покачиваясь, Жюль наклонился и поднял его.
– А это, значит, череп убитого тобой пруссака? – спросил полковник, вытаскивая череп из тряпки. – Боже мой, Поль, где вас обоих носило?! Вы никак начали красть из могил?
Размахнувшись, Жюль отбросил череп. Мусса и Поль были бессильны вмешаться. Ребятам оставалось с грустью смотреть, как Фриц ударился о каменную стену дома. Старый, высохший череп разлетелся на тысячу кусочков. Осталась лишь челюсть, упавшая на землю.
Фриц по-прежнему улыбался.
После трех месяцев в четвертом классе, где учительствовала сестра Годрик, Мусса научился жить в этом школьном аду. Он считал свою жизнь чем-то похожей на жизнь солдата в крепости, где приходится уворачиваться от пуль и принимать «угощение» в виде картечи. Кажется, он научился понимать монахиню, с которой был вынужден сосуществовать, а это давалось ему нелегко. Их отношения по-прежнему напоминали фейерверк, по-прежнему хватало трений и проверок воли на прочность, но, по мнению Муссы, он платил сестре Годрик той же монетой, а порой, пусть и в мелочах, выигрывал. Он знал, что в конце учебного года его ждут неутешительные итоги. Монахиня отказывалась проверять задания, которые он подписывал «Мусса», но так он подписывался везде. Мусса решил, что поговорит с отцом и попросит вообще забрать его из этой школы. Ведь они богаты, очень богаты, и нет смысла продолжать учебу в приходской школе. Отцовские деньги позволяли купить собственную школу и нанять учителей, каких пожелаешь. Правда, все это нужно было облечь в правильные слова и логично представить отцу, но Мусса не сомневался, что они с отцом поймут друг друга. Между тем времени становилось все меньше. Через месяц выдадут табели, и тогда настанет день серьезного разговора с отцом.
После порки, которую Мусса получил за змею, одноклассники, за исключением Пьера, оставили его в покое. Ребята ненавидели и сторонились Муссу и в то же время уважали, пусть и нехотя, за стойкость, с какой он выдержал наказание, и за противостояние сестре Годрик. Мальчишки знали, что у них бы на это духу не хватило, но, возможно, важнее было то, что они знали, что Мусса способен их поколотить.
