Я надеваю тапочки, закрываю дверь на два оборота, отключаю телефон, усаживаюсь в кресло, сажаю на колени кошку, закрываю ненадолго глаза, чтобы сконцентрироваться на месте действия. Я готовлюсь писать. Персонажи уже начинают действовать в воображении.
Я их вижу. Они на гребне горы. Враги. Я надеваю патронташи, закрепляю нож на ноге. Вставляю в отверстие в зубе маленькую капсулу с цианистым калием. Это правило. Говорят, чечены садисты, но меня сильно удивило бы, если бы им удалось заставить меня говорить. У меня толстая кожа. Спасибо, мама, ты мне дала хоть это.
Черт, я сломала ноготь. Черт, черт, черт! Нет времени приклеить накладной. Мне подают знак, что сейчас моя очередь. Не паниковать.
Сигнал. Ну, теперь наша очередь. Станислас у меня справа. Почему я так с ним сдружился? Потому что это парень, у которого огнемет. Если я не хочу получить по ошибке струю горящего бензина, нужно быть сбоку от него. Я дружу с теми, от кого зависит жизнь. Опыт с Ваней научил выбирать друзей не по тому, что я могу им дать, а по тому, что они могут дать мне. Хватит жалости, важен лишь личный интерес.
Я еще раз внимательно разглядываю в бинокль нашу цель, гребень горы.
– Это будет не подарок, – говорю я Станисласу.
– Я ничего не боюсь, – отвечает он. – Меня ангел-хранитель защищает.
Ангел-хранитель…
– Да-а. Он у всех есть, только многие забывают о нем, когда он нужен. А я не забываю. Перед атакой я его всегда зову и чувствую себя защищенным.
Он достает позолоченный медальон с изображением ангела с расправленными крыльями и подносит к губам.
– Святой Станислас, – говорит он.
На медальоне, который я ношу на шее, портрет моего отца. Но если я его найду, то уж благословлять не стану.
Я делаю несколько глотков водки, чтобы согреться. Вставляю в плеер любимую кассету. Не какую-нибудь западную декадентскую музыку. Это наша классика, она трогает славянскую душу: «Ночь на Лысой горе». И подходит к случаю, потому что там, на этой лысой чеченской горе, сегодня наступит их ночь.
Вместе с Фредди, Раулем и Мэрилин Монро мы отрабатываем подходящую к нашему состоянию ангелов технику навигации в космосе. Для тренировки мы удаляемся от Рая и упражняемся над Солнечной системой, в зоне звездной пустоты.
Сперва пробуем движение вперед.
Естественно, лишенные материального тела, мы не испытываем трения и перемещаемся в тысячи раз быстрее человеческих ракет. Но расстояния так велики, что все это кажется слишком натужным.
В ходе испытаний мы достигаем скорости в одну тысячу километров в секунду, затем в пять тысяч.
– Мы может ускориться еще больше, – говорит Фредди.
Я думаю о большем расстоянии, глядя вдаль. Все вместе, мы разгоняемся. десять тысяч километров в секунду, тридцать тысяч километров в секунду, сто тысяч километров в секунду.
Сто тысяч километров в секунду! От одной мысли голова кружится.
Рауль, как обычно, подбадривает:
– Триста тысяч километров в секунду, скорость света, вот чего надо достичь.
– Попытка не пытка, – говорит Фредди.
Мы снова разгоняемся все вместе. Сто, сто пятьдесят, двести тысяч, есть: триста тысяч километров в секунду! На этой скорости мы видим частицы света, знаменитые фотоны, которые летят вместе с нами. Они позволяют узнать нашу собственную скорость. Когда фотоны неподвижны, у нас та же скорость. Мне удается даже их немного обогнать!
Все мое тело – сплошная скорость, текучесть. Я скольжу по космосу, как если бы это был огромный стол, немного деформированный под грузом лежащих на нем звезд.
Мы летим быстро.
Очень быстро.
«Быстро» – это слово недостаточно сильное для описания ощущения. Мы словно снаряды, пересекающие космос. Это уже не путешествие. Мы больше не просто быстро двигающиеся существа. Мы… световые лучи.
Дилемма заключенного. В 1950 году Мелвин Дрешер и Меррил Флад обнаружили так называемую дилемму заключенного. Вот ее суть: двое подозреваемых арестованы перед банком и содержатся в разных камерах. Чтобы заставить их признаться в планировавшемся ограблении, полицейские делают им предложение.
Если ни один из них не заговорит, обоим дадут по два года тюрьмы. Если один выдаст другого, а другой не заговорит, тот, кто выдал, будет освобожден, а тому, кто не признался, дадут пять лет.
Если оба выдадут друг друга, оба получат по четыре года.
Каждый знает, что другому сделали такое же предложение.
Что происходит дальше? Оба думают:
«Я уверен, что другой расколется. Он меня выдаст, я получу пять лет, а его освободят. Это несправедливо». Таким образом оба приходят к одинаковому выводу: «Напротив, если я его выдам, я, возможно, буду свободен. Незачем страдать обоим, если хотя бы один может выйти отсюда».
В действительности в подобной ситуации большинство людей выдавали друг друга. Учитывая, что сообщник поступил точно так же, оба получали по четыре года.
В то же время, если бы они как следует подумали, они бы молчали и получили только по два года.
