Сюжет вначале отличался ясностью: обвинялась очередная порция девчонок в прискорбных половых сношениях с дьяволом. Избежать сожжения при столь тяжких отклонениях от нормы было невозможно. Но дальше сюжет вывернулся в почти немыслимую ситуацию: одной юркой и любившей свою плоть девушке удалось изловчиться и обмануть инквизиторов. Её подвели к костру, а потом освободили. Всё было аномально в этой истории.
Когда Сугробов кончил, то случайно взглянул в лицо Велиманова и ужаснулся. Никакой адекватности как не бывало, точно сдуло. Лицо его выражало какой-то загробный восторг и власть. Сугробов сразу понял, что остальные двое, Лобов и Масаев, полностью, как во сне, подчиняются ему, Велиманову.
Тот хлопнул в ладоши и сказал:
— Мои ученики в трансе от этого рассказа.
И действительно, эти походили в этот момент на впавших в транс.
— А вы? — спросил Сугробов.
— Миша, — бесцеремонно сказал Велиманов, — обо мне никогда нельзя сказать что-то определённое. Я выше всяких определений.
— Ого! — только и выпалил Сугробов.
— Именно «ого!». Я ведь знаю, Михаил, что вы входите в окружение Меркулова. О нём ходят такие странные слухи… Но я знаю, он — великий человек… Я всё знаю, — и Велиманов безнадёжно махнул рукой, словно самому себе.
Антоша успел опять шепнуть Сугробову:
— Он известный художник. Но живопись, в моём понимании, не любит. Одного своего приятеля, который сказал Севе, что он гениальный художник, тот ударил своей картиной по голове… И добавил: «Мне иное нужно!»
Сугробов ахнул. Антон заверещал:
— Чуть ли судебное дело не началось…
Между тем Сева выпил последнюю водку и объявил:
— Знакомство состоялось. Я выпил за здоровье Меркулова. Потому приглашаю вас, Миша, ко мне в мастерскую…
И он назвал дату и часы.
— А теперь, — Велиманов встал, и тут же встали те двое, ученики. Лобов — весело, Масаев — чуть-чуть неспокойно, — а теперь по бабам! — указал Велиманов. — Пока не настало время, когда их опять будут сжигать. Чем чёрт не шутит! Вперёд!
И Лобов, и Масаев радостно восприняли призыв. Велиманов любовно оглядел их.
— Так скоро! Покидаете? — развёл руками Сугробов.
Антон побежал к машине, а Велиманов на прощанье поцеловал Сугробова в лоб, как будто он был труп. Таковы уж были его манеры. Он всех целовал в лобик, даже любовниц.
— Жалко, столько баб сожгли, да ещё за такую мелочь. Тоже мне, преступление — переспать с князем мира сего, — бормотнул он, влезая в машину. — Будем-ка сейчас их жалеть.
…Таковы были люди, к которым и поехал Сугробов, расставшись с Денисом. Миша любил, когда в человеке гнездилась загадка.
Мастерская Велиманова была непомерно огромной, да ещё в центре Москвы. Но внутри впечатляла хаотичность и грязь. Картины сгрудились в углу. Кстати, его живопись ценилась и на Западе. Но сам Велиманов Запад не жаловал.
— Скука там смертная, вот и всё, — говаривал он. — Словно там из души людей что-то вынули.
На полу и полугрязном диване расположились Лобов, Масаев и три девушки, смирные и хорошие.
— Это Миша Сугробов, поэт, бард и теперь уже писатель. Миш, курить будешь?
— Нет, нет, мне не нужно зелие, чтобы залетать, куда надо.
— Одобряю. Чувствуется дыхание Меркулова.
Картины Велиманова, с точки зрения простого глаза, были совершенно дикие. Но богохульством не пахли. Оно, последнее, было в мире почти везде, но не на его картинах. Пахло же чем-то, что нельзя было выразить через живопись.
Масаев только вздыхал, приютившись около девушки. Велиманов вынул из угла довольно большую картину и поставил её на стол у стены.
— Ну как? Всмотритесь.
Сугробов поглядел, поглядел, но ничего не сказал.
— То-то, — ответил Велиманов. — Картина хорошая, но всё это ерунда. Я дорого продам её, а все деньги отдам в детские дома.
Вопреки всему Сугробов восхитился.
— Нечего восхищаться. Нормально, — ответил Велиманов. — Вы, Миша, друг Меркулова, и вам я скажу…
— Только мне?
Сугробов посмотрел на Велиманова и внутренне вздрогнул. В глазах последнего гнездилась тоска, тяжёлая, мрачная, но какая-то уверенная, постоянная, спокойная и утверждающая.
— Они знают, — Велиманов посмотрел на остальных. — Они в теме. Юрий и Лёня — мои ученики в этом. Не в живописи, а в этом. Они по своей сути — такие, я им ничего не навязываю.
Велиманов подошёл к низенькому столику около диванчика, и Сугробов присоединился к нему. Они присели.
— А девушки, — добавил Сева, — вот они, Верочка, Таня и Олечка, для них эта тема трудная, но они — наши верные подруги. Кстати, талантливые рисовальщицы…
Наконец, все почему-то притихли на своих местах. Велиманов отшвырнул в сторону попавшуюся ему под руку собственную больших размеров фотографию и начал:
— Я люблю этот мир. Я им доволен, несмотря на его мерзости… Но меня давно мучает одна странная мысль: в этом мире не хватает одного очень важного штриха, точнее, он скрыт от нас. Но этот штрих откроет нам истинный смысл этого чёрного мира и то, почему мы, люди, здесь. Этот штрих таинственен, ибо он отменяет все прежние домыслы о смысле нашего пребывания здесь…
Сугробов озадачился слегка.
— Такое открытие относится только к нашему миру или ко всему, видимому и невидимому?
