По тому, как сын Ремилиона-Хэмли держал оружие, Маркус безошибочно признал в нем превосходного и опытного бойца. Если он и уступал своему родичу в мастерстве, то вероятно совсем не сильно. Скорее всего, он и вправду был одним из лучших учеников в Школе Стали. Но даже если он был бы самым лучшим из них, против Маркуса из Рейна это не имело бы никакого значения. И таковой была воля Бога Предвечного Света, которую никто в этом мире был уже не в силах менять.
Маркус решил биться левой, заведя правую руку за спину. Его движения были легкими и точными, будто бы он не сражался на мечах, а исполнял давно отрепетированный и достаточно грозный танец, рассчитанный на одного, и, вместе с тем, на всех людей вокруг.
Хэмли сразу сделал выпад вперед, метя острием в сердце Маркуса, и промахнулся. В ответ харагрим хлестко и сильно ударил потешным мечем плашмя, по короткому стальному клинку и сын главного телохранителя Империи почувствовал, что его собственный меч жалобно звякнул и, в буквальном смысле, загудел, пытаясь вылететь из рук. Он постарался ударить краем тяжелого щита слева противнику в лицо и опять промахнулся. Мастер Клинков легко поднырнул ему под руку и в один миг оказался за его спиной.
– Раз!!! – громко считали люди, наблюдавшие за поединком во все глаза. Некоторые, кому не хватило места, стояли уже прямо на столах.
Хэмли резко крутанулся и рубанул мечем на уровне плеча, пытаясь снять сопернику голову; он сделал это невероятно быстро, так быстро, что удар почти нельзя было предугадать. У него бы получилось, прекрасно получилось бы с любым другим воином, кроме того, которого он сам вызвал только что на поединок в этот зимний праздничный день. Северянин ушел от разящей смерти легко и мягко, отклонившись назад и зал сотрясся от очередного радостного крика.
– Два!
Третий удар последовал незамедлительно, сверху вниз лезвие очертило идеальный полукруг. Харагрим, почти не двигаясь с места, резко отвел назад левое плечо, повернувшись к Хэмли в пол-оборота и меч незваного гостя, отчаянно свистнув, прошел всего на полпальца от его головы. Как и пообещал своему незадачливому сопернику после третьего раза, ударом на удар ответил наконец первый клинок Империи. Все выглядело как одно простое и сокрушительное движение, будто смертельный бросок гремучей змеи, о котором чаще всего становиться известно уже после того, как он произошел.
Люди в восторге крикнули "Три!". Маркус подпрыгнул беззвучно и страшно, как хищная птица, так, словно его подкинули ярмарочные силачи, и ударил сверху вниз острием деревянного меча куда-то на уровне ничем не защищенного горла противника. Искусный мастер Школы Стали в серой броне и очень дорогой куртке из шкуры лесного волка все же успел прикрыться щитом. Дерево с грохотом и треском ударилось о еще более прочное дерево и Хэмли впервые в жизни показалось, что в его щит на полном ходу влетело таранное бревно. Чтоб не упасть ему бы потребовалось все его мастерство без остатка, но увы, даже этого умения тут оказалось недостаточно.
Харагрим мягко, как горный кот, приземлился обратно, сделав несколько коротких шагов, чтоб остановиться, и отбросил в сторону ставший не нужным деревянный меч, превратившийся теперь в продолговатые измочаленные щепки. Он спокойно ждал, когда его противник поднимется с дощатого пола, затертого за долгие годы до гладкости полированного камня.
Серо-зеленные глаза Маркуса не были совсем пусты, как в минуты, когда ему приходилось забирать чью-то жизнь. В них плясало легкое хмельное веселье поверх монолитного и в буквальном смысле древнего спокойствия, которым во все времена владели лишь по-настоящему могущественные люди. В своей абсолютной непобедимости этот невероятный человек был прекрасен, загадочен и по-настоящему страшен.
Хэмли поднялся с земли и на лице его теперь можно было прочитать растерянность вперемешку с чем-то зародившимся вдруг внутри тела, предательски холодным и сильным, так удивительно похожим на давно и вроде бы прочно позабытое ощущение страха за свою собственную жизнь.
– Сдаешься? – весело спросил молодой мастер, улыбаясь почти с добротой, беззлобно и весело. Но спросил он это так, будто дал пришедшему звонкую и оскорбительную пощечину.
Сильнее глупости в людях бывает только гордость, потому что это глупость, облаченная в стальную броню сомнения в своем безусловном превосходстве над всеми вокруг. В глазах потемнело от обиды и злобы и пришелец, оскалившись, в последний раз бросился вперед на совершенно безоружного противника, выкрикнув что-то оскорбительное и не слишком пристойное в высшем набожном обществе.
