Империя - I полностью

«И восторженные почитатели, и многочисленные недруги его безусловно сходились в одном: Хомяков был «тип энциклопедиста» (А. Н. Плещеев), наделенный «удивительным даром логической фасцинации» (А. И. Герцен). «Какой ум необыкновенный, какая живость, обилие в мыслях… сколько сведений, самых разнообразных… Чего он не знал?» (М. П. Погодин). Иным недоброжелателям эта блестящая эрудиция казалась поверхностною и неглубокою» [63], с.3.

Как бы вы думали – кто так не любил Хомякова?

Главный историк того времени – С. М. Соловьев. А мы уже говорили в [5] об С. М. Соловьеве. Как показал наш анализ, его труд по русской истории – это один из самых толстых слоев штукатурки, скорее даже бетона, покрывающих истинную картину истории Руси.

И вот, что С. М. Соловьев смог возразить А. С. Хомякову.

Что ж, когда аргументов нет, то переводят разговор в другую плоскость.

До революции трижды издавались собрания сочинений Хомякова (последнее – в восьми увесистых томах – вышло в 1900-1910 гг. и неоднократно переиздавалось и дополнялось), выходили монографические исследования о нем… После революции появился лишь сборник поэтического наследия Хомякова (1969) и его избранные литературно-критические статьи (1988).

На Западе за последние сорок лет, – отмечает В. А. Кошелев в предисловии к изданию [63], – вышло не менее двух десятков книг, Хомякову посвященных. [63], с.5.

Как мы понимаем, недовольство С. М. Соловьева была вызвано конечно же тем, что А. С. Хомяков осмелился писать об истории. Причем совсем не то, чего хотелось бы С. М. Соловьеву.

Оказывается, интерес А. С. Хомякова к истории был вызван «известной полемикой 1820-х годов об „Истории государства Российского“ Карамзина. Полемика эта охватила чуть ли не все круги творческой интеллигенции России, и одним из главных вопросов, который она поставила, был вопрос… о допустимости «художнического» … подхода к истории» [63], с.8.

Но скорее всего, дело тут было вовсе не в «художничестве». Выход в свет книг Н. М. Карамзина сделал общеизвестной ту фальшивую версию русской истории, которую совсем незадолго до этого только-только создали Шлецер, Байер, Миллер и еще несколько человек.

Для многих эта версия стала полной неожиданностью, причем неожиданностью именно в психологическом смысле. На Руси многие еще помнили что-то из своей старой подлинной родовой истории. К их числу относился и Хомяков. По-видимому, эти старые семейные предания не согласовывались с версией Шлецера-Миллера-Карамзина.

Отсюда и возник известный в русской истории спор между западниками, – то есть, по сути дела, последователями Шлецера-Миллера, – и славянофилами.

Конечно, на стороне западников была скрытая, неофициальная поддержка правящей династии Романовых. Она выражалась, в частности, в том, что славянофилов по сути дела не пускали в официальную академическую историческую науку. Которая естественно существовала на казенные деньги. А потому была несвободна.

Славянофилы же были свободнее в выражении протеста. Но зато естественно подпадали под уничтожающие обвинения в дилетантстве. А кроме того, им был затруднен доступ к академическим, то есть государственным, архивам.

Слабость позиции славянофилов была еще и в том, что она была, в основном, «чисто отрицательной». Они не могли предложить взамен свою законченную картину правильной истории. Они лишь отмечали многочисленные противоречия. Но их недоверие к Шлецеро-Миллеровской версии видимо постоянно подогревалось их родовыми преданиями.

В их числе был А. С. Хомяков.