Но и это еще не все факты. Тот осколок его души, что еще не разучился чувствовать, подсказал Хальстеду, что в нем происходят пугающие перемены. Он существовал в пространстве за пределами общечеловеческой реальности. Подолгу ему не доставало воли, чтобы вернуться в реальный мир. Он почувствовал, как вдруг старые друзья и знакомые перестали для него что-либо значить, как события повседневной жизни перестали его интересовать. В один из тех редких часов, когда Хальстед пребывал в сознании, он успел поговорить с Холлом и Хартли и выяснил, что те страдали от сходных симптомов. В марте все их потребности свелись к дозе порошка, но они вряд ли отдавали себе отчет в том, что медленно опускаются на дно.
Все больше и больше учеников Хальстеда исчезали в море нью-йоркских домов, где погибали еще до того, как кто-либо успевал узнать что-то об их судьбе. Холл осознал, что вынужден оставить свою карьеру и Нью-Йорк. Он пропадал где-то на западе и позже снова начал как хирург в Санта-Барбаре, штат Калифорния. Но его жизнь уже была покалечена.
Чтобы не дать Хальстеду окончательно опуститься, чтобы по крайней мере попытаться спасти его, два его друга, врача, доктор Манро и доктор ван дер Поэл доставили его в лечебницу Провиденс, которая специализировалась на лечении душевных заболеваний, а также лечении воздержанием морфинистов и алкоголиков. Об этом учреждении я впервые узнал от Макбрайда. И за его стенами пропадал Хальстед, талантливый, успешный, восторженный молодой человек.
К тому моменту он отсутствовал уже целый год. Как позже мне рассказал Уэлч, в конце года он вернулся в Нью-Йорк совершенно другим человеком. Если раньше он был бодр, инициативен, энергичен и легок в общении, то теперь он стал вял и патологически осмотрителен. Если когда-то он был здоров и полон жизненных сил, то теперь он был худ и бессилен. Но самое ужасное в том, что его не избавили от кокаиновой зависимости.
Он избегал встреч с прежними друзьями и знакомыми. В болезненном поиске одиночества он забронировал каюту на борту судна, которое в феврале 1886 года отплывало к Зондским островам, чтобы вернуться в марте. Кокаин он брал в дорогу. Но остатки силы воли и теплящееся желание выздороветь все же заставили его запасти ничтожное количество порошка, которого едва ли хватило бы на все путешествие. В открытом море, вдали от возможности добыть наркотик, Хальстед хотел силой заставить себя жить без кокаина. На обратном пути кокаин, наконец, иссяк. Наполовину обезумев от желания заполучить спасительную дозу, он вломился в запертую капитанскую каюту, вскрыл аптечку и выкрал весь запас порошка. После высадки в Нью-Йорке Хальстед снова оказался в Провиденс.
Он вернулся только в следующем декабре. Никто не знал, что произошло в лечебнице. Даже Уэлч, которому я обязан всеми подробностями, ровным счетом ничего не слышал. Тем временем будто бы появились новые методы избавления от кокаиновой зависимости. Казалось, самые пагубные проявления привычки Хальстеда были преодолены. Уэлч тут же направился из Нью-Йорка в Балтимор, где в Университете Джона Хопкинса на этапе формирования находилась новая медицинская школа европейского масштаба. Он согласился на должность профессора и увез Хальстеда с собой. Уэлч поселил его в своей квартире и до известной степени опекал его совместно со своей экономкой миссис Симмонс. Он заботился о том, чтобы никто в Балтиморе не узнал ничего о судьбе и зависимости странного, теперь уже тридцатичетырехлетнего человека. Он позволял ему работать в своей лаборатории при кафедре патологии и заметил, что у Хальстеда медленно просыпается прежний интерес к научной работе. Казалось, пока он занимался проблемами кишечного шва, к нему стала возвращаться присущая сила воли. Через некоторое время Хальстед сам изъявил желание вернуться в Провиденс и пройти третий курс лечения.
