– Их создают с грубым нарушением международных этических норм. Технология предполагает постоянное стимулирование центров, отвечающих за восприятие боли, чтобы максимизировать производительность движений. Они живут в бесконечной агонии. В адских мучениях.
Разумеется, я придумал эту сказку специально для японского правительства. Если честно, понятия не имею, что происходит внутри умертвия. Технически такое не исключено, и я решил, что в моей ситуации продуктивнее всего апеллировать к эмоциям слушателя, а чужая боль в этом отношении работает безотказно. Если, конечно, собеседник признает объект спекуляции за своего. Я все же взял на себя смелость предположить, что в стране, только что прошедшей через гражданскую войну, прием должен сработать, и не прогадал.
– Асуры[37]…
Не знаю, что за слово употребил Ямадзава, но смысл уловил.
– Нельзя наводнять мир подобными созданиями, – прочувствованно солгал я, и мой японский коллега кивнул.
– «Вопрос не в том, могут ли они рассуждать или могут ли они говорить, но в том, могут ли они страдать», – неожиданно для меня процитировал он Бентама, присел и стал набирать в грудь воздух. За его спиной выпрямился отдышавшийся капитан.
Одновременно с оглушительным боевым кличем Ямадзава оттолкнулся от пола и с саблей наголо влетел в зал. Мертвецы уловили движение и повернули головы. Похоже, японец решил игнорировать одного из них и полностью сосредоточиться на втором. Зато первым занялся подорвавшийся с места Барнаби.
Сабля мертвеца без раздумий приняла самоотверженный удар… и лезвия вгрызлись друг в друга. На миг время остановилось, и в этом застывшем мгновении сабля Ямадзавы медленно, но верно опускалась все ниже. Отсеченное лезвие мертвеца взвилось в воздух, а удар японца обрушился ему на голову. Второе оружие умертвия торчало у Ямадзавы в боку, но он плевать на него хотел. Его рука не дрогнула и рассекла мертвеца пополам.
Тем временем Барнаби, который набросился на второго стражника, схватил своего противника за правую руку прямо вместе с саблей. Вывернул ее и изо всех сил оттолкнулся от пола. Гигантская туша взмыла в воздух. В левую руку мертвеца, нацелившуюся было Барнаби в бок, воткнулся обломок клинка, который отсек Ямадзава, и ее траектория изменилась. Приземлившись, мой приятель руку не выпустил. Не обращая внимания, что мертвецу при падении переломило спину, Барнаби снова направил всю свою бережно лелеемую массу в воздух. Не поведя даже бровью на душераздирающий скрежет, он второй раз вывернул плечо противника. Громко хрустнуло, и Барнаби вырвал руку своего врага прямо из сустава. Липкая кровь протянулась нитями за ней вслед, а вояка тем временем отобрал у руки безвольно повисшую саблю. Попытался воткнуть ее поваленному мертвецу в грудь, но тот отбил удар вторым клинком, вскочил на ноги движением, которое явно превосходило возможности человеческих суставов, скользнул капитану за спину и нанес оставшейся рукой чудовищный удар. Барнаби, развернувшись, в последний миг успел парировать, но равновесие потерял и подался вперед на пару шагов. Вытянутая рука мертвеца на миг, дрожа, зависла в воздухе, а затем он повалился на пол.
Я разрядил последний патрон «Уэбли» прямо ему в затылок.
– Эй! – Барнаби разъяренно впился в меня налившимися кровью глазами.
Пожалуй, лучше умолчать, что решив, что по мертвецу я все равно промажу, на этот раз я целился в него.
Ямадзава, который рассек своего противника до груди, подался назад – и сабля мертвеца вышла из его тела. Я бросился было к нему, но он отмахнулся:
– Органы уклонились от удара.
Эти слова повергли меня в недоумение.
А в центре зала, в котором теперь лежало два трупа, безмолвно глядела на все это безобразие похожая на ежа металлическая полусфера.
Послышался щелчок.
Пока я останавливал Ямадзаве кровь, чьи-то невидимые пальцы будто нажали на один из торчащих из полусферы гвоздей, и, подняв голову, я заметил, как тот поднимается обратно.
Щелчки продолжились, и внутрь механизма каждый раз погружалась новая игла. Одновременно зашуршала бумага и закрутился цилиндр в основании полусферы. Бледный как полотно Ямадзава кивнул, и я спешно закончил перевязку.
Огромный пишущий шар[38] самостоятельно пришел в движение. Такие аппараты с поршневыми клавиатурами на полусфере предшествовали печатным машинкам квадратной формы, но их еще не настолько вытеснили с рынка, чтобы они считались редкостью. Разумеется, в обычных пишущих шарах ни о каком автоматизме речи и не шло.
На выпущенном листе значилось: «Welcome»[39].
Я с трудом подавил желание оглянуться по сторонам и сосредоточил все свое внимание на шаре. После небольшой паузы клавиши снова начали опускаться:
«Представьтесь», – появилось на новой строке. Барнаби пристроился рядом и смотрел на чудо техники с недоумением ребенка. Я же положил палец на клавишу «J», но затем передумал и нажал на «W». Потом «A», затем, немного поколебавшись, вместо «T» выбрал «L». S, I, N, G, H, A, M.
«Уолсингем», – набрал я.
Несколько секунд пишущий шар молчал, а затем написал: «Какая встреча спустя двадцать лет».
