Да, все эти зверства в лежащем передо мной списке – лишь частное проявление того, что люди творят друг с другом. Подобное сплошь и рядом учиняют даже с живыми людьми под предлогом дознания, возмездия или просто чтобы выпустить пар. Все, что когда-либо может произойти, однажды произойдет. В конце концов, переделывать мертвецов законом не запрещено, а поскольку материя неспособна испытывать боль, то и рамки морали к ней применимы не в полной мере. Мертвецы дешевы, потому и заменили людей на фабриках, но не только: людские страсти они удовлетворить тоже способны.
– Меня больше волнует вопрос, как мы выйдем на То Самое, распутывая все вот эти дела?
– Другого-то способа все равно нет.
– Ну, не знаю, – наклонил голову Барнаби, – мне кажется, это человеческие демоны. То Самое тут ни при чем.
Барнаби прав, подобное однажды произошло бы в любом случае. Такие истории будут повторяться. Поглядев на объем документов, я невольно подумал, что То Самое приложило руку хорошо если к сотой части всех этих происшествий.
– Хотя мне-то что за дело, – начал мой компаньон. Он, наверное, хотел сказать, что ему все нравится, так что мешать он мне не будет. – Скажи, а что ты сделаешь, если найдешь То Самое? Если устранить причину, следствие все равно никуда не денется, только повлечет за собой что-то новое. Первопричина-то всей этой кутерьмы не Чудовище, а сам мистер Франкенштейн. Чудовище…
Капитан выдержал небольшую паузу.
– Ну, впрочем, назвать его жертвой у меня язык не поворачивается.
– Нельзя же его просто так оставить в покое. Не исключено, что оно принесет в мир еще больше новых технологий.
– «Не исключено», – рассмеялся Барнаби. – Это же технологии!
– Технологии, – подтвердил я. Воскрешение мертвецов – это никакое не колдовство. Если понимать основы и заполучить оборудование для экспериментов, то любой добьется тех же результатов. А что понял один, придумают и другие. Закон всемирного тяготения Ньютона и теория естественного отбора Уоллеса – это научные подвиги, никто не спорит, но если бы эти двое ученых безвременно погибли, то их открытия непременно сделал бы кто-нибудь другой. И поскольку любой может достичь результатов на основе известных и понятных теорий, То Самое всего лишь чуть ускоряет процесс – это тоже верно.
Стальное время бежит, само себе прокладывая рельсы. Век свободы и век свободной экономики. В миг, когда материал для железной дороги закончится, состав с величественным грохотом взлетит на воздух.
Наконец я сдался, подавленный тем объемом материала, который на меня вывалили. Я отчетливо ощущал, что То Самое – лишь маленькая пешка в море информации, в котором я тонул. Пока мы бороздили бушующий Тихий океан, я попробовал составить карту. Как мой великий предшественник Джон Сноу, проследивший с помощью карты распространение холеры. Я повесил карту на пробковую доску и отмечал булавкой место каждого инцидента с участием мертвецов. Разметил нитками, куда протянулся Олл Ред Лайн, связал между собой те булавки, у которых друг с другом прослеживалась связь. Затем тяжело опустился напротив и сконцентрировал все внимание на выявленных закономерностях. Тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я провел красную нить вдоль маршрута кругосветки Гранта. Молча проследил все те беспорядки, что учинила Адали, и производные от них инциденты. Деятельность «Спектров» я пометил желтым. Воткнул булавки в каждую Аналитическую Вычислительную Машину по всему свету.
Предо мной развернулась пестрая многослойная сеть. С совершенно неравномерными ячейками. Плотность скоплений постепенно менялась, к большим скоплениям подсоединялись маленькие, но форма их почти совпадала. В какой-то момент меня накрыло иллюзией, что я смотрю на связи в собственном мозгу.
Мимо проходила Адали. Она встала рядом и, глубоко взволнованная, тоже стала изучать эту схему.
– Валаам, – назвала единственное имя, выводя меня из раздумий, дама, которую вызвал Берроуз. Сам он уже ушел. Возле стены, упершись в нее спиной и одной ногой, стоял и смотрел в пространство Батлер. Пятница методично вел протокол, а Адали с Барнаби куда-то ушли.
Дама на вид лет сорока представилась именем Тамбс. Она дружелюбно изучала нашу компанию, уплетая пончик ярко-синего цвета. Разумеется, имя ненастоящее, это прозвище. Его дали за то, что у нее очень грубые удары по клавишам. «“Тамбс” значит, что у меня все пальцы – большие»[55], – рассмеялась она.
