Империя проклятых полностью

– Мертвый встанет, свет падет! – воскликнула она, указывая на небо. – Лес сгниет – нам край придет! – крикнула она, указывая на темный лес вокруг. – Лев рычит, и ангел льет, – продолжила девушка, указывая на меня, на разбитую статую, затем полезла в бандольер и закончила: – Слезы в грех, что тайну пьет!

А потом она выдала ответ на загадку, как, черт возьми, Дивокам удалось сокрушить Оссвей всего лишь за два года, если до этого они более десяти лет вязли в трясине.

– Золотой флакон, – сказал Жан-Франсуа. – Который когда-то болтался на шее Матери-Волчицы.

Габриэль кивнул.

– Я знал, что внутри была кровь, правда, прокисшая, но я почувствовал ее еще в «Белом кролике». Тот же самый сводящий с ума аромат теперь остался у меня на руках, на языке, наполняя меня силой, превосходящей все, что я когда-либо чувствовал.

Жан-Франсуа провел языком по губам.

– Кровь закатных плясунов.

– Да. Она дополнила мою собственную силу. Сначала я не мог этого понять – если кровь лесных духов такая особенная, то почему ее не обнаружили в Сан-Мишоне тайные маги и химики, сама нежить? И тогда я понял, что так было не всегда. С наступлением мертводня их кровь изменилась, историк. Отец-Земля вознесся и осквернился, Матери-Луны скрылись за завесой, и зверь в них стал сильнее, чем должен быть, делая тех, кто пьет их кровь, еще могущественнее.

– Время Оскверненной Крови, – пробормотал историк.

Последний угодник кивнул, улыбаясь.

Все смотрели на Фебу, стоявшую на вершине разбитого камня с золотым флаконом в руке. И когда она встретилась со мной взглядом, я увидел в ее глазах огонь – праведную ярость, мрачный триумф. Кланы Лунного Трона были безнадежно расколоты, раздираемые соперничеством, но песня, которую она мне пела, теперь зазвучала у меня в голове, как истина в бушующем сердце этих людей:

– Братья и сестры королевства Лунного трона! – воскликнула Феба. – Перемирие, заключенное с предателями, вовсе не перемирие! Клятва, данная лжецу, ничего не стоит! И сейчас я говорю вам, клянусь Лунами над головой и Землей под ногами, нас всех предали!

– О чем, во имя Малата, ты говоришь, женщина? – потребовал ответа Кейлан.

Феба бросила флакон своему троюродному брату-исполину, откинув назад свои косы.

– Я говорю о нежити, кузен. Я говорю о Черносерде и Бессердке. О падшем Дун-Мэргенне, о нарушенных клятвах и найденной малой Богине.

Она обвела взглядом собравшихся, и в ее золотистых глазах горел огонь.

– Я говорю о войне.

– Как ты узнал?

В самой высокой башне Суль-Аддира историк Марго Честейн пристально смотрел на человека, сидящего напротив. Угодник-среброносец был уже совсем пьян, опустошив три бутылки вина, его губы окрасились в восхитительный темно-красный цвет. Габриэль оторвал взгляд от шара, над которым кружил мотылек, и убрал прядь волос с задумчивых серых, как тучи, глаз.

– Ты только что сам сказал, Честейн. Я высосал Фебу почти до смерти, с…

– Я говорю не про тайну крови плясунов, – оборвал его вампир. – А про то, как ты узнал, что все эти усилия были не напрасны? Все эти мили, все эти испытания. Ты ведь даже не чувствовал кровь, которую дал Лашанс. Мы живем в безжалостном мире, де Леон. Он питается как сильными, так и бессильными. Святой Грааль Сан-Мишона томился в темнице в самом сердце власти Дивоков, в холодной хватке Черносерда и в лапах Бессердки. Даже если бы ты добрался до нее, откуда тебе было знать, что она жива?

Последний угодник грустно улыбнулся, глядя на порхающего мотылька.

– Ты не знал Диор Лашанс так, как я.

Вампир только усмехнулся.

– Это не доказательство, шевалье. Судя по всему, ты знал, что к тому времени, как ты доберешься до побережья, эта девушка уже будет спать в неглубокой могиле. И все же ты был готов повести целый народ на войну ради тщетной надежды…

– Надежда для дураков, историк. – Габриэль встретился взглядом с вампиром. – Надежда убивает. Надежда ведет тебя прямо в огонь. А вера переносит через него. Я не надеялся, что Диор жива. Я верил в это.

– И был готов рисковать своей жизнью ради этой веры?

– А за что еще, черт возьми, стоит умирать? – Габриэль пожал плечами.

– Вы, смертные, меня восхищаете, – пробормотал вампир, качая головой. – Ваши жизни гаснут, как свечи во время бури, только что горела, а через миг… – Жан-Франсуа шумно выдохнул, словно хотел погасить пламя. – Если бы у меня была всего лишь горстка лет впереди, я бы над каждым годом трясся, как дракон над золотом. А вы… большинство из вас, глупцов, ведут себя так, словно у них впереди вечность.

Последний угодник посмотрел на семиконечную звезду у себя на ладони, на имя, выведенное на пальцах.