Империя проклятых полностью

– Доброй ночи тебе, Лев! Ты сегодня выглядишь получше, чем когда мы видели тебя в последний раз! Наш грозный отец просит нас передать тебе привет, заверить, что он все еще ждет тебя на востоке, и выразить соболезнования по поводу праздника, который он устроил в честь твоей дочери и жены!

Селин взглянула на меня с мрачным пониманием в глазах. Я так сильно стиснул челюсти, что у меня зубы заныли. Рука сомкнулась на рукояти Пьющей Пепел, и кожа заскрипела, когда я ее сжал.

– Заключим сделку? – взывали Душегубицы. – Можем ли мы предложить тебе соглашение? Или будем считать, что бедный брат Дантон уже исполнил эту песню для глухих и неразумных? Мы позволим тебе безопасно пройти, если ты попросишь, де Леон! Подари нам девушку, и мы подарим тебе жизнь!

И тут я почувствовал, как по моим мыслям ударил молот: когтистые пальцы пытались проникнуть сквозь глаза в хранившиеся там тайны. Но на коже уже вспыхнула эгида, и, какой бы колоссальной ни была сила этих древних разумов, я вытеснил их прочь – вон, долой. Я поднес огниво к баррикаде и увидел, как Селин вздрогнула, когда гобелены вспыхнули жадным пламенем. И, сжав в кулаке Пьющую Пепел, я взревел, перекрывая усиливающийся ветер:

– Ну так вперед, чертовы черви! Посмотрим, сколько потребуется собак, чтобы убить льва!

«Где м-м-мы, Габриэль?» – растерянно прошептала Пью.

Я наблюдал, как начали двигаться порченые, спускаясь с холма темными волнами, безмолвные, запыхавшиеся и, господи, такие голодные.

– Мы в дерьме, Пью.

«О, боже мой, о-божебожебоже. Где Астрид и П-П-Пейшенс?»

Вдыхая дым и излучая ненависть, я посмотрел на близнецов на холме, силуэты которых вырисовывались в темноте точно так же, как в ту ночь, когда в дверь постучался их отец.

– Они дома, Пью.

«О, как хорошо, х-х-хорошо».

Селин подняла руки, провела ногтями по коже. В фарфорово-белую кожу вонзились уже когти, и по кончикам пальцев заскользили ярко-алые струйки. Аромат проник в мои легкие, оставшись на каменных плитах, когда она взглянула на меня.

– Удачи, брат.

– Иди к черту, сестра.

– Я была там, Габриэль. Они сочли мое общество таким же неприятным, как и твое.

Ее кровь бурлила, сливаясь в единое целое благодаря темному искусству и еще более темной воле в длинный клинок и цеп длиной с хлыст. Я сбросил с плеч шкуру, Селин зашипела, когда обнажилась моя эгида, пылая ярче баррикады, за которой мы укрылись. Держа в свободной руке факел, я поднес его к огню, наблюдая, как начинает гореть конопляная ткань. Сквозь поднимающееся пламя я увидел, как приближаются порченые, десятки за десятками, молчаливые, точно могилы, и голодные, словно волки.

«Пристальный взгляд, ч-черные зубы, трескучее щелкщелкщелкЩЕЛК!»

Я закрыл глаза, когда эта толпа приблизилась, опустил голову, и волосы упали мне на щеки. Сделал три глубоких вдоха, прислушиваясь к топоту их торопливых ног, и на каждом вдохе мне приходилось бороться с искушением помолиться. Теперь мы были единственными, кто стоял между Диор и Вечным Королем. Единственным светом в ее ночи. Но Вседержитель оставил ее здесь, выбрав меня из всех гребаных людей. Я просто надеялся, что он знал, что, черт возьми, делает…

– Помнишь, как мы были маленькими? – пробормотал я. – Играли в кузнице?

Селин кивнула.

– Всегда в меньшинстве. Никогда не уступая. Всегда – Львы.

– Ну что ж, все как в старые добрые времена, да?

А потом они набросились на нас.

Фигуры из темноты, с пустыми глазами и чернозубыми ухмылками, с быстротой гадюк скользящие мимо горящих баррикад, ринулись на созданные нами препятствия. Мы с сестрой ждали их, стоя плечом к плечу, и наши клинки шипели, разрезая мертвую плоть на кусочки. Пьющая Пепел снова запела, но теперь это была не детская колыбельная, а ария, переливающаяся серебристым сиянием в моей голове. И я танцевал под этот мотив, по венам у меня разливался гимн крови, а воздух обжигал мне кожу отблесками пламени. Порченые, шатаясь, кидались на нас, переполненные ненавистью, ослепленные, спотыкающиеся. Мы уничтожали их, и серый снег у наших ног становился красным. Они скользили, утрамбовывая его своей тяжестью. Я оторвал руки от одного цепкого ужаса и воткнул свой факел в гнездо спутанных волос другого. Кровавый клинок Селин, убивая, тихо шипел, будто нож входил в масло летним днем, и булыжники вокруг покрывались пузырящимися остатками.