Речь идёт о том, чтобы перейти от анализа явления «национализма» к анализу концепции «империализма», и, кроме того, определения отношений между первым и вторым. Эта дальнейшая задача по сравнению с предыдущим анализом представляет собой большую трудность. Действительно, «нация», будучи новым словом для соответственного нового явления, понималась, в этой связи, без особого труда, и речь шла только о том, чтобы понять это явление в его функции согласно исторически более полной и более соответствующей реальности точке зрения. Напротив, понятие «империя» отсылает к тому, что принадлежит к идеальному миру; оно весьма отличается от современного использования этого слова, откуда вполне понятно сильное непонимание и путаница среди большой части тех, кто сегодня восстанавливает вышеописанную идею.
Мы продемонстрировали, что национализма на самом деле два: один — явление упадка, ибо выражает регрессию индивидуального в коллективе («нации»), интеллектуальности в жизненности (пафос и «душа» расы). Другой является положительным явлением, потому что он, напротив, выражает реакцию против форм ещё более обширной коллективизации, которые могут быть, например, интернационально–пролетарскими или же подразумевать чисто практическую стандартизацию на экономически–социальной основе (Америка).
Первый (демагогический национализм) ставит перед собой целью разрушение в индивидах собственного и специфического качества ради «национальных» качеств. Во втором (аристократическом национализме) речь идёт о том, чтобы поднять индивидов с низшего состояния, в котором один равен другому: дифференцировать одного от другого до такой степени, где будет видна определённая раса или нация, что выражает ценность и высшее достоинство по отношению к чувству равенства (идеи равенства и братства, коммунистическое «человечество»).
Если развивается такой процесс, в силу которого у национализма есть смысл положительного явления, он, таким образом, возвращает нам смысл разницы и иерархии: индивиды, повторно становясь сами собой, уходят с материального плана, где не может быть истинного различия, на план интеллектуальности, в котором они участвуют в чём–то неиндивидуальном, но не суб–индивидуальном (коллективизм), а, напротив,
Давайте проясним это положение. Возможно, основная мысль может показаться малоподготовленному читателю логической тонкостью: это оппозиция между коллективизмом и универсализмом. Соединение различных вещей до смеси, в которой они теряют собственный характер и всякую автономию как безликая масса или единообразие «типа», — это коллективизм. Новое восхождение от множества различных вещей к их началу, одновременно предшествующему и высшему, к их дифференциации, уникально данной в их чувственной реальности, —это универсализм. Там — упразднение различий; здесь — интеграция различий. Универсальность — это чисто духовная реальность: она достигается при восхождении с некоторой «аскезой» от чувственности или страстности — господства партикуляризма — к чистой интеллектуальности и, в общем, до бескорыстной формы деятельности. Она, однако, настолько мало отрицает индивидуальную реальность, насколько физический закон отрицает особый характер весьма различных явлений, которые могут иметь в нём общее начало.
Мы сформулировали эти идеи в абстрактной форме, чтобы сохранить их наиболее общее значение. Но мы сразу же можем перейти к практическим последствиям некоторой важности, желая показать различия между коллективизмом и универсализмом. Некоторые узкие формы национализма тенденциозно путают одну вещь с другой. Таким образом, они распространяют законную реакцию против попыток интернационализации и разрушения этнических различий (эта реакция законна, потому что направлена против тенденций коллективистской уравниловки) на вещи, которые, напротив, имеют значение универсальности и требуют свободы индивидуумов в коллективистском и доинтеллектуальном аспекте самого национализма. В этом отношении Ж. Бенда[23] в своей работе
