В конце концов отец Сивард пришел к выводу, что удивительные способности Каффа есть дар божий – «дар тому, у кого нет никаких других», сказал священник – и убедил остальных давать ему поручения, которые соответствовали бы его способностям. Вскоре Кафф чинил черепицу в цитадели или соломенные крыши городских домов, звонил в колокол на шпиле Святого Катберта, гонял голубей и грачей со статуй святых, украшавших фронтон церкви. «Молоток», так стали его называть, и Кафф невероятно гордился своим новым именем. Как кузнец – брат Аарт – или колесный мастер – брат Гирт: это значило, что у него есть собственное ремесло и он исполняет волю Бога.
Кроме того, Кафф был сильным, его руки налились мускулами от постоянного лазанья, а пальцы, способные сжимать ветку или выступ на стене, стали подобны когтям совы, не выпускающей свою добычу. Иногда солдаты с крепостных башен давали ему грецкий орех, чтобы он сломал его большим и указательным пальцами. Они даже делали ставки с теми, кто раньше не видел этот фокус. Кафф немного беспокоился, что делать ставки нехорошо по отношению к Богу, и не рассказывал о них отцу Сиварду, но с удовольствием показывал, на что способен. Ему нравилось иметь друзей, пусть они иногда и дразнили его и называли плохими именами, когда он делал что-то неправильно. Кафф не винил их, когда они сердились. Он знал, что его мысли движутся медленно, а язык далеко не всегда работает как нужно.
Сначала Кафф был Катбертом в честь аббатства, куда его подбросили; отец Сивард любил повторять, что оно вдохновило его, когда он решал, как назвать подкидыша, потому что Катберт являлся покровителем хромых и увечных. Но маленький Кафф никак не мог правильно выговорить имя святого, хотя оно стало и его собственным. У него получалось «Каффер», потому что он умел произносить не все звуки, а «Кафф» оказалось еще проще.
Он не всегда чувствовал себя счастливым, но считал свою жизнь полезной. Ему казалось, что он понимает, чего от него хочет Бог, и считал, что это ему по силам, и, наверное, однажды его призовут на Небеса. Он верил во все это… пока демоны с белыми лицами не напали на его дом, не убили друзей и не сделали его рабом.
Каждую ночь он спал, дрожа на влажной земле, и ему снились сны – но не о счастливых временах, что помогло бы ему спастись от реальности хотя бы на время. Нет, ему снилось, будто кто-то его зовет – точнее, призывает. Сны приходили и до падения Наглимунда, но сейчас, точно река, вышедшая из берегов, превратились в ревущий поток – с того момента, как он закрывал глаза и пока не просыпался. Они были почти одинаковыми – из темноты звучал голос женщины, который его звал, умоляя к ней прийти.
«Ты нужен, – говорила она ему одну ночь за другой. – Мы тебя ждем».
Но день за днем он просыпался в грязной яме, оставаясь пленником белолицых демонов, не в силах пойти куда бы то ни было, кроме бесконечного движения между разрушенной церковью и растущей горой мусора, который сносили туда он и остальные рабы. Но теперь сны не оставляли его в покое даже днем, и, хотя Кафф думал медленно, когда начинал, уже не мог остановиться.
Быть может, святая Мать Элизия зовет его на Небеса? Кафф рассказал другим рабам про свои сны, просил их объяснить, что значит голос, который его зовет, но никто не мог дать ему ответ. Одни лишь молча на него смотрели, другие начинали сердиться. Все они медленно умирали, избитые, голодные и уставшие, порабощенные лишенными сердца существами, уничтожившими их дома и убившими почти всех родных. Некоторые многое бы отдали, чтобы им снились сны Каффа – и у них оставалась хоть какая-то надежда.
Вийеки казалось, что ему никогда не удастся избавиться от Шан’и’асу. Поэт Пика Голубого призрака написал:
Вийеки всегда считал, что короткое стихотворение полно иронии: сочувствие Шан’и’асу к низшим классам стало одной из главных причин запрета на его творчество, наложенное Кланом Хамака. Но сейчас Вийеки казалось, что в словах поэта больше правды, чем он думал прежде.
«Ведь когда разрешено одно исключение, – думал Вийеки, – как не пойти дальше? Как остановиться?»
Вийеки подавил вздох, недостойный магистра, и поднял руку.
– Нонао, – сказал он секретарю, – передай десятнику, чтобы перестал бить смертного раба.
Нонао выкрикнул приказ, и десятник Строителей повернулся с разгневанным лицом, но, как только увидел Верховного магистра, наблюдавшего за ним со ступенек, уронил прут, упал на колени и прижал лоб к влажной земле.
