Мателлин стоял в отдалении и всем своим видом выражал нетерпение. Даже его губа омерзительно подрагивала. Только сейчас я заметила, что его губы, кажется, были тронуты краской. Это казалось странным и неуместным. Я с трудом могла представить себе отца с косметикой на лице.
Я невольно оглядывалась. Огромная крытая парковка была намного больше, чем открытая стартовая площадка перед нашим домом на Альгроне. Много гладкого серого камня.
Едва я подошла, Мателлин поджал губы:
— Вы заставляете себя ждать, госпожа.
Первым порывом было извиниться, но я сдержалась — перебьется. Я чувствовала себя пленницей, а пленники едва ли извиняются перед своими тюремщиками. Во мне клокотал протест, и хотелось нарочно сделать что-то гадкое, чтобы поставить его в неловкое положение. И смотреть, как он будет выкручиваться.
Мателлин окинул меня колким взглядом с ног до головы, повел бровями, вытянул губы:
— Пойдемте, госпожа. Надеюсь, произойдет чудо, и вы не опозоритесь.
А мне казалось — он только этого и ждал.
Я шагала рядом с толстяком, высоко задрав голову. Умирала от страха, но ни за что не хотела бы, чтобы это заметили. Решимость разливалась по венам, бурлила. Он ждет, что я опозорюсь, а я ни за что не хочу доставлять ему такого удовольствия, что бы ни ожидало впереди.
Я глубоко вздохнула и сжала кулаки. От напряжения я даже не удивлялась окружающей красоте, будто сотни раз видела белые колонны, сочащиеся теплым матовым светом, высокие окна, смотрящие ночной чернотой, полированные полы из белого мрамора. Что-то отдаленно похожее я видела в доме смотрителя Альгрона-С. Наша планета была настолько незначительной, что даже не имела собственного наместника — много чести. А смотрители менялись с такой частотой, что мы устали наезжать в город и представляться. Все закончилось тем, что отец стал ездить в одиночку, чтобы лишний раз не использовать тяжелый многоместный корвет. Все стоило денег, в том числе, топливо.
Встречные рабы, перепоясанные желтым, почтительно останавливались и склоняли головы, пропуская нас. Мателлин не обращал на них ни малейшего внимания, не удостаивал даже взглядом. Шагал, видно, прекрасно зная дорогу. Я старалась перенять это равнодушие. Но чем дальше мы углублялись в галереи, тем беспокойнее становилось.
Мы поднялись по широкой белой лестнице. Просторной и светлой, чтобы попасть в очередную галерею, утыканную четырьмя рядами тонких мерцающих колонн. Я пригляделась и обомлела — перламутр. Целые колонны, покрытые сиурским перламутром. И что-то подсказывало мне, что это вовсе не подделка. Я вдруг остро ощутила тяжесть моих скромных серег, и они в этом миг показались мне такими жалкими, такими неуместными. Да и я сама… Надо было все же позволить Индат сделать хотя бы прическу.
— Готов поклясться, вы в жизни не видели ничего подобного, госпожа.
Я вздрогнула, услышав голос Мателлина. Только потом поняла, что я просто остановилась посреди галереи и смотрела на колонны. Какой стыд…
Я повернулась, стараясь скрыть неловкость. Приложила ледяные пальцы к горлу:
— Воздух, ваша светлость. Непривычный воздух. Вдруг стало нечем дышать.
Толстяк закатил глаза, и я не могла понять, поверил ли он.
— Приказать воды? Или кислородный конверт? — казалось, в голосе мелькнула усмешка. Даже он, старик, обходился без конверта.
Я глубоко вздохнула, выпрямилась:
— Благодарю, ваша светлость, мне уже лучше.
Мы продолжили путь, и вскоре оказались в просторной приемной. Я изо всех сил старалась не глазеть по сторонам. Но это было невозможно. Никогда в жизни я не видела такой роскоши, таких вещей, таких тканей. Но мое восхищение длилось ровно до тех пор, пока я не заметила в углу двух молодых рабынь-асенок со склоненными стрижеными головами. Совершенно раздетых, если не считать за одежду плоские блестящие кольца аргедина, украшавшие их бедра. Большие красные круги на вершинах грудей оказались просто краской.
Меня бросило в жар, я чувствовала, как краснею. Я отвернулась, делая вид, что любуюсь великолепным лаанским светильником цветного стекла, в виде раскидистого сказочного дерева. Дивная, невиданная работа. До этого момента я видела такую красоту лишь в проекциях. Но даже это не могло меня отвлечь. Я стояла спиной к Мателлину, к рабыням, будто превратившись в чувствительный сенсор. Словно готовилась каждый миг получить удар в спину. Напряглась, услышав, как распахнулась створчатая дверь, и обернулась на звук.
Марк Мателлин склонился так низко, что его локоны, свесившись, коснулись пола. А я замерла, не в силах пошевелиться. Жадно вглядывалась в дверной проем. В первый раз мне повезло: толстяк — всего лишь провожатый. Но было глупо надеяться, что будет везти бесконечно, раз за разом. И мне уже казалось, что лучше бы все решилось прямо сейчас — не хочу снова и снова умирать от страха и неизвестности.
