Корнелия стремительно обернулась – и уткнулась носом в дурно пахнущий кожаный нагрудник. Выше нагрудника – толстая шея и попорченное шрамами грубое лицо. Маленькие холодные глазки человека, которому убить – что виноградину съесть. А рожа знакомая… Корнелия его уже видела когда-то… Такие, как он, не забываются.
– Я не знал, что ты в Риме, домна, – голос хриплый, низкий, подстать внешности.
– Вчера… Мы приехали только вчера, – Корнелия постаралась, чтобы голос не выдал ее страха. Рука нащупала спрятанный под паллой маленький нож… Вряд ли поможет. Против такого быка… Где же она его видела?
– Не можешь меня вспомнить? – угадал ее мысли человек с попорченным лицом. – Понимаю. Людей в Риме много и всем нужны деньги. А у тебя они есть, домна.
– Есть, – согласилась Корнелия. – Пока еще есть…
Она уже не видела форума. Вокруг патрицианки и человека со шрамами образовался живой барьер, заслонивший ее и от толпы и от преторианцев на ступенях дворца. Живой барьер из такого же отребья, как и собеседник Корнелии.
А тот широко улыбнулся. Во рту блеснул зубной мост. Золотой.
– Мне не нужны твои деньги домна, – сказал он. – Во всяком случае – сейчас. Но в будущем я мог бы оказаться полезен. Меня зовут Антоний Гордиан Онагр. Я – отпущенник и клиент[179] твоего отца. Исполнял для него кое-какие… поручения. Я умею быть полезным, домна!
Корнелия вздохнула с облегчением. Пальцы, вцепившиеся в рукоять ножа, разжались. Она вспомнила этого человека. Видела пару раз в доме отца. Мельком. После захода солнца.
Она снова стала собой: благородной римлянкой из рода Гордианов.
– Проводи меня домой, Онагр. И найди мне носилки.
Да, носилки. Это правильно. Ноги болят… Ее маленькие кальцеи из безупречно белой кожи, усыпанной драгоценностями, – не слишком подходящая обувь для прогулок по Риму…
Кровь. Повсюду кровь. Лужи крови. Много… Отрубленная кисть руки… Еще одна – с серебряным перстнем, который никто не потрудился снять… И труп.
Это Фульминат.
Чернокожего телохранителя Алексия Виктора буквально изрубили на куски.
Несколько часов назад интерьер этого дома был одним из самых блестящих в Риме. Множество слуг следило за его чистотой. Каждая вещь – произведение искусства. Каждая вещь – на своем месте. Войди – и окунешься в атмосферу утонченной роскоши. В атмосферу утонченных удовольствий. Дом, в котором хозяин чувствует себя богом…
Теперь здесь – как на бойне рядом с Бычьим Форумом[180]
Корнелия замирает в ужасе, делает шаг и едва не падает, поскользнувшись на залитой кровью мозаике.
Онагр подхватывает патрицианку и отодвигает в сторону.
Его короткий меч покидает ножны… Короткий широкий меч. Таким не сражаются. Таким убивают. Внезапным ударом. Выросшая и живущая среди воинов Корнелия разбирается в оружии.
Не проблема, что меч отпущенника не хорош для сражения. Драться не с кем. Дом пуст. Все, кто здесь был, ушли. Или сбежали. Или умерли.
В человеке много крови… А здесь ее столько, что хватило бы на десятерых… Кровь везде. На мозаичном полу, на стенных фресках… В коридоре, в привратницкой, в атриуме. Черепки разбитых ваз плавают в крови, вода в имплювии[181] даже не розовая, красная. В ней плавает мертвая девушка… Рабыня, которую Корнелия привезла с собой в Сирию из Рима, а из Сирии – обратно в Рим. Корнелия ее очень ценила. Красивая и умелая. Лучше нее никто из челяди Корнелии не мог уложить волосы…
Во внутреннем дворике – мертый раб. Еще один – на галерее второго этажа. Из кухонного закутка – запах горелого мяса. Старая толстая рабыня (Корнелия помнит ее еще молодой) лежит на решетке. Ее убили ударом в спину. Угли под решеткой погасли. Их залило кровью…
– Что теперь, домна? – спрашивает Онагр.
Корнелия видит, что он нервничает. Один из его людей возвращается, шепчет на ухо вожаку. Тот дергает изуродованной щекой.
– Преторианцы, – говорит он. – Это они. Что делать, домна?
Видно, что он уже не рад, что предложил помощь. Преторианцы, это не вигилы. Это гвардия. Император… Так можно запросто без головы остаться.
– Подожди! – Корнелия, одна, поднимается наверх, в спальню. Ее вещи так и лежат, нераспакованные. Ничего особо ценного, платья, немного золота… Драгоценности – все на ней. Старинное запястье, изумруды и рубины в красном золоте, заляпано кровью… Корнелия садится на ложе и зачем-то обтирает запястье простыней. Золоченые амуры хихикают по углам ложа… Корнелии хочется плакать, но – нельзя. Она – дочь Гордиана. Дочь и внучка императоров… Она не будет плакать, она будет драться.
Корнелия срывает с себя роскошную столу, драгоценности, заворачивает все в шелк, сует в сумку… На комоде – ее дорожное платье… Все уже выстирано, отглажено… Внизу – простые удобные сандалии.
Корнелия переодевается. Сама, без слуг. Это непривычно и отнимает довольно много времени. Сумку с драгоценностями – на пояс. И кошелек.
Корнелия сбегает вниз. В атриуме топчутся головорезы Онагра. Ничего не трогают. Ждут.
