Для меня находиться в Hautes Études означало бы возможность оказывать в Париже влияние на молодежь – иметь наконец-то учеников – людей, которым можно передать свое направление ума [des gens à qui transmettre un esprit]. Стало быть, необходимость преподавания, не ограниченного узкими рамками, не узкоспециализированного. Пусть это называется «метод исторического исследования», пусть это называется «общая история», пусть это называется как угодно, – суть в том, чтобы я мог свободно излагать мои мысли, предлагать темы для исследования, указывать направления работы, заниматься созиданием [faire œuvre constructive] [Febvre 1997, 378].
При этом само устройство Школы давало ученым неслыханную свободу, не встречавшуюся ни в одной другой «высшей школе» (grande école) Франции: «необыкновенный климат свободы, идеально подходящий для творчества», – так охарактеризовал эту атмосферу Клод Леви-Стросс в интервью газете «Libération» от 22 сентября 1986 года (Цит. по [Baubérot et al. 1987, 158]).
ПШВИ впервые во Франции институционально воплотила собой
Понятно, что ПШВИ была воплощением функционально-ценностных представлений, полностью противоречивших той матрице, о которой шла речь в первом очерке нашей книги. Каким образом удалось создать ПШВИ? Почему она приобрела тот вид, который приобрела? Как вписалась ПШВИ в систему французских учебных заведений? Ответам на эти вопросы будет посвящен настоящий очерк. Но прежде чем пытаться проследить основные взаимосцепления фактов, сделаем несколько теоретических экскурсов.
На протяжении последних пятидесяти лет к Франции часто прилагается понятие «блокированное общество». Так называлась книга, выпущенная в 1970 году французским социологом Мишелем Крозье и переизданная им в 1994 году. В предисловии к изданию 1994 года Крозье писал, что, хотя за последнюю четверть века Франция внешне преобразилась до неузнаваемости, все диагнозы, поставленные им в 1970 году, по-прежнему остаются в силе. Крозье говорит об «исключительно устойчивой системе гомеостатических отношений», которую он назвал «французской бюрократической моделью» [Crozier 1994, 96].
Первая черта этой системы – ее чрезвычайная централизованность. Но, как подчеркивает Крозье, глубинный смысл этой централизации состоит вовсе не в том, чтобы сосредоточить на вершине пирамиды абсолютную власть. Смысл централизации состоит в том, чтобы установить жесткую дистанцию или достаточный защитный экран между теми, кто принимает решения, и теми, к кому эти решения относятся. Те, кто принимает решения, недостаточно знакомы с практической стороной проблем, подлежащих решению. Те, кто обладает практическим знанием проблем, не имеют доступа к принятию решений. Такая система, как пишет Крозье, удобна для начальников, которым не приходится претерпевать на своей шкуре последствия своих решений, и одновременно удобна для подчиненных, которым не приходится бояться, что начальники вмешаются в их проблемы.
