Было нечто странное в том, чтобы направлять подобным образом в Рим профессора латинской эпиграфики, совершенно чуждого искусству, вместе с третьеразрядным живописцем, совершенно чуждым знаточеству, для проведения переговоров о покупке, столь сильно затрагивавшей интересы [дирекции] Национальных музеев. В своем письме в газету «L’ Opinion nationale» гг. Корню, Клеман и Салио дали этому факту уклончивое объяснение. «То, что для переговоров были выбраны комиссары, не входившие в администрацию, – пишут они, – было, вероятно, связано с требованиями кратковременной абсолютной секретности, которая должна была предшествовать началу переговоров». Если вдуматься, это означает, что Наполеон III не стал делиться своими планами с суперинтендантом Изящных искусств и генеральным директором Лувра Ньеверкерке, потому что Ньеверкерке наверняка рассказал бы об этом принцессе Матильде, а принцесса была или слыла «русской», и в итоге Санкт-Петербург мог бы встать французским покупателям поперек дороги. Дежарден, проявляя большую осторожность, нигде не произносит слова «Россия». По его словам, император направил в Рим посланцев, посторонних по отношению к Администрации музеев, «чтобы не привлекать внимания – например, внимания Англии – тем шумом, который мог бы подняться, если бы в Рим приехал генеральный директор Императорских музеев со своей свитой». Как бы там ни было, способ действий императора имел в себе нечто чрезвычайно оскорбительное для персонала Императорских музеев. Эти события стали отправной точкой полемик и мелких мщений, от которых в конечном счете пострадал сам Лувр [Reinach 1904, 378–379].
