Она видит, когда нравится, а когда нет. Конечно, матери хотелось приехать в их старую хрущевку, с кухонькой-клетушкой, на которой было так тесно, но уютно пить чай за душещипательными разговорами. Но дочь возжелала модерновой, двухэтажной, богатой квартиры! Что тут плохого? И все-таки не понравилось.
У них с мамой теперь вообще мало общего. Их разделило время, их разделили страны. Она не так милосердна, как мать, а подчас и вовсе беспощадна. Иначе не выжить. Ведь окружают ее чаще всего не люди, а псы! Настоящие псы! Как это объяснишь маме?
Светлана сняла с книжной полки томик Хименеса, которого за ужином читал Геннадий, уселась в кресло, но стихи не лезли в голову, не отвлекали от мыслей.
Зачем она в такой грубой форме съязвила насчет отца-уголовника? Совсем никаких тормозов! Ведь это не Пит Криворотый, не Поликарп перед ней! Это мама! Что она увезет с собой в маленький чилийский домик на берегу Тихого океана? Воспоминание о жестокосердной дочери-хамке? Больше нечего.
С того памятного облепихового чая они никогда не касались этой темы, наложили негласное табу. И вот на тебе! Сорвалась!
Слезы сменились покаянием. Она рассказала матери о своей жизни здесь без нее. О кровожадном времени, которое наступило в их стране, в их любимом городе. О гибели своего мужа Андрея, о самоубийстве Димы Стародубцева — ее первого мужчины, ее последнего любовника, ее вечной Голгофе!
Мать была потрясена услышанным и предложила ей немедленно оформлять документы на отъезд.
— Ты поедешь со мной! Я тебя здесь не оставлю! Это уму непостижимо! А этот Геннадий… Он хоть и прекрасный человек, но разбивать семью никуда не годится! Даже нечего думать! Мы едем в Чили, к Луису! И без разговоров!
— Мама, ты, наверно, забыла, что мне уже не шестнадцать лет, — остановила ее внезапный порыв дочь, — я давно сама принимаю решения. И не бегаю за советами к бабушке. Чужие советы мне всегда вредили.
— Неужели ты хочешь остаться в этой погани?
— Мне и здесь хорошо.
На этом они пожелали друг другу спокойной ночи.
Светлана отложила Хименеса. Она никогда не слыла большой любительницей поэзии. Сегодня же вообще ничего не лезло в голову. На душе — тьма кромешная, почище той, что за окном. В такие минуты всегда хочется излить кому-нибудь душу.
Она набрала телефон Балуева. Он долго не подходил, а Светлана все ждала, пока наконец эти тягучие сигналы ее окончательно не достали. Она бросила трубку на рычаг. Он крепко спит? Он уехал к любовнице? Или?..
Геннадий наглел с каждой минутой. Он заказал самый настоящий буржуйский ужин на две персоны, с жульенами, рябчиками, тушенными в вине, салатом из омаров, ананасами в шампанском или наоборот и, конечно, с немалым количеством водки. Разделить с собой трапезу он заставил толстозадую секретаршу Пита, любительницу спортивного стиля одежды. Она недолго упиралась. Запах рябчиков сломал ее железобетонную волю и развеял в прах субординацию. Уже после третьей рюмки водки она перешла на «ты» и называла его не иначе, как «мой птенчик». «Твой рябчик!» — поправлял Балуев и совал ей под нос крыло или ножку упомянутой дичи.
Он сам был не рад, что затеял эту игру. Он рассчитывал, что секретарша уснет, но не тут-то было. Чем больше она пьянела, тем сильней пробуждались в ней животные инстинкты. Баба пыталась на него забраться, постоянно расстегивала ширинку на брюках и все вокруг слюнявила. Получая очередной отказ в ласке, она резко вскидывала вверх обе руки и восклицала: «О-о! Боже мой! Где же Зигфрид?» Видно, в подобном состоянии она воображала себя Брунгильдой — героиней безвозвратно забытой «Песни о Нибелунгах»…
Время шло, а Брунгильда не унималась. Он долго присматривался к ней, не притворяется ли. Но, убедившись, что она действительно абсолютно потеряна для современности, набрался смелости и позвонил своему шоферу.
Он явно поднял его с постели, потому что тот никак не мог врубиться, с кем говорит, так что Балуеву на миг показалось, будто все сошли с ума: и он, и шофер, и Брунгильда.
— Я им не сказал, что слежу за девчонкой! — пришел наконец в себя оболтус. — Они ничего не поняли. И я постарался поскорее убраться оттуда, чтобы не заподозрили! Вы уж извините, что не дождался вас, Геннадий Сергеевич! Но время-то было позднее…
— Ты ее не видел? — не дал ему договорить Геннадий.
— Не-а.
— А парень этот? Федор? Не показывался?
— Что-то похожее мелькало на пятом этаже. Знакомая рожа. Но очень быстро исчезла. Поэтому не берусь утверждать точно.
— Погоди-ка! А я тебе разве говорил, на каком этаже живет девка?
— Не-а. Такого не было. Точно.
Даже такая туманная, непроверенная информация порадовала Геннадия. Если Федор жив, надо продолжать бороться.
Шофер пожелал ему «спокойной ночи» и растворился в гудках. Брунгильда опять подбиралась к его брюкам, и, вспомнив пожелание шофера, Балуев усмехнулся.
Он влил в нее еще пару рюмок водки и тут же пожалел об этом: баба начала самозабвенно выблевывать рябчиков и омаров прямо на ковер в кабинете Пита.
— Могла бы это сделать в аквариум, — пошутил Балуев.
