Каждому — своё. Раз уж родился герцогом — тащи бремя власти, держи в твёрдом кулаке свою прекрасную Галлию, воюй, казни и милуй, распутывай интриги, служи королю… Это только простолюдинам кажется, что власть — благо. На самом деле — бремя, да ещё какое. Если ты сирота, да ещё незаконнорожденная — даже любящий дядя, деревенский кузнец, не защитит от насмешливых взглядов и обидных кличек. Впрочем, это ещё цветочки, а вот ягодки… Так что — терпи, девонька. Такова Судьба. А Судьба возьмёт — и сделает странный выверт. Совместит несовместимое. Сведёт тех, кому вовсе не суждено увидеться: всесильного герцога — и простую деревенскую девчонку, дрожащая от страха. Вскоре ждут её пыточная, допрос, позорная казнь… если только не сумеет оправдаться. Сможет ли?
У герцога Жильберта Анри Рене де Бриссака де Фуа д'Эстре пропала супруга. Это бы ещё полбеды, поскольку его светлость отнюдь не пылал нежными чувствами к златокудрой Анне де Бирс де Фуа д'Эстре, затмевавшей красотой многих прелестниц королевства, и нашёл бы в себе силы отнестись к данной потере если не стоически, то философски. Благополучно почий его половина в бозе или попади в грубые лапы разбойников, чудом пока не пойманных и не распятых на новеньких верстовых столбах, выстроившихся благодаря его же милости от Эстре до самой столицы — герцог недолго бы оставался безутешен. Претерпи дражайшая жестокое насилие и потерю чести, сдохни от чумы или угоди в лапы инквизиции — его сиятельство и бровью не повёл бы. Господь соединил, Господь разъединил, на всё его воля. К супруге Жильберт Анри Рене был по определённым причинам, мягко говоря, холоден, а выражаясь яснее — одно упоминание об очередных её шалостях заставляло светлейшего бледнеть от тихой ненависти. И тогда, пугая окружающих, багрянцем наливался безобразный шрам над верхней губой, темнели до черноты жгучие, слегка навыкате глаза цвета спелой вишни и дёргалась левая щека, парализованная давним магическим ударом, который оставил на челе светлейшего то самое украшение, из-за коего он и получил прозвище Троегубого…
Но не будем подражать в злословии зарвавшейся черни, что и святых готова вынести на поругание, ибо сказано в Писании: не суди, да не судим будешь; и ещё — каким судом судите, таким и вы будете судимы, какой мерою мерите — такой и вам отмерят. А прежде, чем в глазу светлейшего выглядывать сучок, вспомни: у герцога их наберётся на костерок для зарвавшегося наглеца.
Итак, ежели бы коварная соизволила всего лишь бежать с очередным любовником — его сиятельство от души перекрестился бы, возблагодарив Всеблагого, и отправил бы понтифику, недавно воссевшему на престол после распутной папессы Иоанны, прошение о разводе, подкреплённое фактами прелюбодеяний супруги. И уж будьте уверены, фактов, как и свидетелей, оказалось бы немало. Иное дело, что герцог и без того болезненно воспринимал малейшее пятнышко, грозящее осесть на белоснежные крылья его репутации, и значительную долю ежегодного дохода вынужден был выделять на раскрытие и сокрытие похождений любвеобильной половины. Ах, если бы она обнаружилась, к примеру, с перерезанным горлом в собственной — да демоны с ней, пусть даже в чужой постели! — можно было бы всё замять и сымпровизировать вполне благопристойную кончину, так ведь нет: скверно блудница жила — скверно пропала.
…Очень скверно. Ибо вскоре после исчезновения бесчестной, окончательно потерявший стыд супруги, секретарь герцога мэтр Фуке обнаружил, что тайник в кабинете его светлости вскрыт, несмотря на хитроумнейшие замки и магические капканы. А главное — похищены документы Особой Государственной Важности. Попадание хотя бы одного из них — а таковых набиралось тринадцать, скверное число, очень скверное — в руки недругов герцога, а так же представителей некоторых соседних государств, находящихся по отношению к прекрасной Галлии в состоянии весьма хрупкого и эфемерного перемирия, означало немедленное развязывание кровопролитной войны, на которую у государства не было ни денег, ни ресурсов. За блестящими позолоченными фасадами королевских резиденций скрывалось… Нет, опять-таки не будем бездумно повторять за злыми языками. Блажен муж, не идущий на совет нечестивых, и да вверит он бестрепетно судьбу свою в руце мудрых и безгрешных правителей.
Выражаясь сухим канцелярским слогом, дело запахло государственной изменой. И то, что одновременно с Особо Важными Документами пропали фамильные драгоценности любимой покойной матушки светлейшего, в протокол тайного следствия даже не заносилось. Ибо то — деяние низменное, воровское, недостойное огласки. Найдите мне документы, жёстко сказал герцог, а уж со всем остальным я как-нибудь разберусь. И добавил в адрес соглядатаев, прозорливо приставленных ранее к бесстыжей супруге, пару-тройку слов, также не вошедших в протокол. А потом приказал оных нерадивых шпионов повесить. Впрочем, сменил гнев на милость и распорядился лишь выдрать хорошенько; и те ещё и низко кланялись и благодарили, ибо поротые задницы скоро заживут, а ума прибавят, да и сами, дураки скудоумные, живы, и семьи без кормильцев не остались. Суров, но справедлив Жильберт Анри Рене де Бриссак де Фуа д'Эстре, да славится имя его после имени нашего Государя во веки. Аминь.
