«Электрическими» они называли пациентов с травмами от удара током или с ожогами вольтовой дугой. Раньше, в девяностые, это чаще всего бывали маргиналы, рыскающие по стройкам и трансформаторным будкам в поисках цветных металлов. Сейчас на первое место вышли любители селфи в экстремальных местах, нерадивые электрики, сварщики или бесстрашные дети-зацеперы. Медведев был из таких — ребёнок из неблагополучной семьи, любитель вместо посещения школы шарахаться по железнодорожным путям и крышам электричек. В двенадцать лет он, конечно, едва ли знал физику — но и опыт пострадавших в аналогичных ситуациях друзей его тоже ничему не научил.
На спор — как чаще всего и бывает у мальчишек — залез на крышу вагона, принялся там позировать на фото для оставшихся внизу. Его мать показывала то, что запечатлел телефон одного из малолетних придурков — нелепые прыжки на крыше, кривляния, махания руками. Потом внезапно белый экран на несколько секунд — оптика не справилась с такой вспышкой, — сотни искр, как большой бенгальский огонь. И следом какая-то серая тень, напоминающая маленький горящий самолёт, падает на землю. Тушить его они, конечно, не помчались — страшно. Но снимать продолжали. После удара о землю Медведев вскочил, но споткнулся обо что-то и покатился в канаву. Вот это его и спасло — огонь с остатков одежды сбился сам. Когда мальчишки подбежали к нему — не прекращая, конечно, снимать — стало видно дымящееся тело в каких-то черных лохмотьях. И среди этого черного пятна — совершенно дикие белые глаза. А ещё через мгновенье он заорал.
Здесь мать обычно выключала телефон: «Не могу дальше смотреть…». Впрочем, Платонов знал — она показала это практически всем врачам и сёстрам в реанимации. Виктору казалось, что она испытывала какие-то мазохистические эмоции, рыдая на этих кадрах и делясь ими со всеми. Не хватало только добавлять при просмотре: «Вот видите, это Феденька мой летит!» Хотелось спросить, с какой целью это делается — ведь не похоже, что она пытается предупредить всех об опасности бродить по крышам электричек, да и дураков, способных на такой поступок, среди зрителей не было.
«Лучше бы в классе продемонстрировала таким же идиотам малолетним, — рассерженно думал Платонов, в очередной раз видя Медведеву с телефоном в руках в окружении медсестёр или родителей других малышей, поступивших в ожоговое отделение по более банальным поводам. — Хотя не факт, что это кого-то сейчас научит…»
Тем временем они с Лопатиным пришли. В палате у Беляковой был уже Шатов — хирург, отвечающий за гнойные койки в этом квартале. (Официально отделения не существовало, койки были прицеплены к общей хирургии в качестве общепризнанного источника головной боли, поэтому для справедливого распределения и была придумана система — раз в три месяца условный заведующий «гнилухой» заменялся очередным доктором-хирургом; комбустиологов эта система в свои ряды не вовлекала).
Постель Беляковой была в крови, Шатов вместе с перевязочной сестрой пытался наложить давящую повязку на область язвы. Сама Лидия Григорьевна была хоть и в сознании, но Платонова не узнала, лишь стонала и временами вскрикивала от боли.
— Миша, что тут у тебя? — спросил Лопатин Шатова. — Справляемся или надо срочно в операционную? Обрисуй в двух словах.
Михаил Леонидович, продолжая удерживать ногу в приподнятом положении, чтобы сестре было удобней бинтовать, прокомментировал:
— Закровила, судя по всему, минут тридцать тому назад. Соседка по палате спала. Сестра заметила, когда кровь уже на полу оказалась — а это значит, что простыня промокла и одеяло.
— Литр? Больше? — уточнил Лопатин.
— Больше, — тяжело дыша, ответил Шатов. — Тяжёлая, блин… Скоро ты там, Наташа?
— Можете опускать, — Наташа завязывала узлы на бинте. — Промокает все равно. И быстро, — показала она на красное пятно, что медленно, но неотвратимо проступало на тампоне, подложенном в повязку.
— Так не пойдёт, — покачал головой Шатов. — Жгут кладём.
Он протянул руку к изголовью и взял жгут, накинутый на спинку кровати дежурной медсестрой. Просунул его под верхнюю треть бедра, попытался натянуть и скептически ухмыльнулся:
— Придётся максимально высоко накладывать. Не факт, что я такой инфильтрат продавлю.
Он затянул первый тур жгута, защёлкнул на максимально возможную кнопку и молча принялся смотреть на темпы роста красного пятна на повязке. Спустя минуту стало ясно, что кровотечение если и не прекратилось, то хотя бы уменьшилось.
— Время жгута девять пятнадцать, — громко сказал Шатов. — У вас там что сегодня по плану?
— Две холецистэктомии и лёгкое, — вздохнув, ответил Лопатин.
— Отодвигай, — Шатов махнул рукой, сразу отсекая всяческие возражения. — И ты мне нужен сам. Всё идёт к экзартикуляции в тазобедренном суставе, так что ещё и травматолога позовём.
