— Вадим меня зовут, — с вызовом и лёгким злым прищуром блестящих глаз ответил парень. — Это что-то меняет сейчас? Вот все узнали, что я Вадим, и тут же примчались смотреть мою маму?
«Только истерики тут не хватало», — подумал Платонов.
— Вадим, я уверен, что доктор не просто так задерживается. У него наверняка на это весьма серьёзные причины, — попробовал он наладить диалог с недовольным собеседником. — К сожалению, ночь — не самое лучшее время застать врача в приёмном отделении сразу при обращении. Он один на всю больницу сейчас, на почти восемьдесят коек.
— Одна, — уточнила Эльвира.
— Что? — не сразу понял Платонов.
— Не один, а одна, — пояснила сестра. — Она не так давно здесь, вы с ней ещё не пересекались, наверное.
Виктор вспомнил, что увидел в графике незнакомую фамилию «Кравец П. А.» и почему-то представил себе мужчину. Оказалось, он ошибся. На букву «П» в голову приходило только имя «Прасковья», и он очень надеялся, что родители терапевта не были фанатичными славянофилами.
— Возьмите пока у неё кровь, давление измерьте, сделайте ЭКГ, — тихо попросил у Эльвиры Платонов. — Создайте, так сказать, некое движение вокруг пациентки. Вы же видите, сын настроен недоброжелательно.
— А историю вашего остеомиелита кто будет оформлять? — нарочито громко возразила медсестра. — У меня помощниц нет. Все в порядке очереди.
Виктор скрипнул зубами, взял со стола тонометр и направился вслед за парнем. Женщина лежала под клетчатым одеялом на каталке, головной конец приподнят; она смотрела в тёмное ночное окно, но видела там лишь отражение того, что происходит в комнате. Вадим встал возле неё и взял за руку.
— Мам, уже скоро, — шепнул он ей громко, — специально, чтобы Платонов услышал. — Я там поругался немного. С ними по-другому нельзя.
— С ними по-другому можно, — возразил Виктор. — И даже, я бы сказал, нужно. Здравствуйте. Меня зовут Платонов Виктор Сергеевич, я дежурный хирург. То есть не совсем тот врач, что вам нужен, но в отсутствие терапевта постараюсь хотя бы минимально помочь.
Женщине на вид было чуть за шестьдесят; она внимательно выслушала его краткий монолог, потом перевела суровый взгляд на сына — молчаливый выговор за «Я там поругался» — и тихо сказала:
— Лидия Григорьевна Белякова, внезапный ночной пациент. И мать вот этого скандалиста.
— Мама… — попытался возмутиться Вадим, но ещё один взгляд, острый и быстрый, остановил парня. Платонов стал догадываться, кто она по профессии. Но прежде, чем высказывать предположения, он аккуратно убрал одеяло с левой руки, надел манжету, снял с шеи фонендоскоп, давно ставший обязательным атрибутом дежурства, пусть коллеги и говорили порой, что в хирургии он чаще всего бесполезен. Сам Платонов так не считал, всегда находя, для чего он может пригодиться — для дыхания, перистальтики или, как сейчас, простого измерения давления.
Лидия Григорьевна вместе с ним следила за стрелкой манометра.
— Сто сорок?
— Нет, — успокоил её Платонов. — Сто тридцать с натяжечкой. На восемьдесят. Ребята в бригаде не зря свой хлеб едят, — повернувшись к сыну, констатировал Виктор. — А дома было сколько?
— Почти сто восемьдесят! — с вызовом ответил Вадим, глядя в глаза доктору и показывая ему всем видом, что мама — это, конечно, авторитет, но он и сам не лыком шит.
— Тем более, — улыбнулся петушиному задору Платонов. — Лидия Григорьевна, вы не школьный учитель, случайно?
Белякова удивлённо посмотрела на хирурга, потом улыбнулась и ответила:
— Хуже. Гораздо хуже. Я директор школы. Стаж — и вспоминать не хочется.
— Я по некоторым вашим словам догадался, — Виктор снял манжету и немного сжал её в кулаке, выдавливая воздух. — Скорее, по интонации. И по взглядам. У меня первая учительница была, Августа Ефимовна — она точно такими взглядами любых хулиганов замолчать заставляла.
— Вы наблюдательный, — сказала Лидия Григорьевна, потом вынула другую руку из-под одеяла, слегка поправила волосы.
И в этот момент Платонов ощутил запах — тонкий, далёкий, пришедший от её тела вместе с движением руки. Его нельзя было спутать ни с чем — сладковато-гнилостный аромат синегнойной палочки. У Виктора слегка приподнялась бровь.
Пациентка хотела что-то сказать, но увидела внимательный взгляд хирурга — и догадалась, что он почувствовал нечто, не предназначавшееся для его обоняния. Она вернула руку под одеяло, натянула его почти до подбородка, и спросила:
— Вы в какой школе учились? Не помню что-то такого преподавателя.
— Это было в другом городе, Лидия Григорьевна, — машинально ответил Платонов. — Она умерла, когда я учился ещё в пятом классе. От инфаркта, кажется. Старенькая была, далеко за семьдесят.
Они молча смотрели друг другу в глаза, и каждый понимал, что вот уже через несколько секунд тишина будет разбита неудобными вопросами и незапланированными ответами. Лидия Григорьевна втянула голову в плечи, готовая спрятаться под одеяло полностью. Сын её, не замечая происходящего между ней и врачом, вернулся в свой угол. Воевать за внимание к маме ему уже было не нужно, и он расслабился.
