— Посланец Антихриста из страны гуннов, то есть Самый Вредный, хочет уничтожить силу Божьих Заповедей, тогда как положительный персонаж, светлый воин-монах из страны у больших озер, старается сделать злодею подножку. Ну, и какое это имеет отношение к нашему, точнее, к вашему делу, мистер Питерс?
Тот покивал:
— Очевидно, никакого. Но ведь это все, что осталась нам от Орлоффа…
Майор отдал бумажки «эксперту» и зашелестел тапочками вдоль и поперек конуры (габариты разведчика вполне соответствовали ее размерам). Лишь спустя минуту он смог внятно сформулировать вопрос.
— К какому времени относится само пророчество? Не к нашему ли?
— Не хочется отказывать вам в проницательности, но вряд ли к нашему. Перенос в будущее или прошлое — всего лишь прием иносказания. Гонимым и уничтожаемым альбигойцам тринадцатого века, естественно, хотелось скорого вмешательства сверхъестественных сил и покарания мучителей. Вообще, большинство апокалиптических пророчеств относится к тому времени, в котором проживают их авторы. Уже потом, когда прорицание не сбывается, его начинают подгонять совсем к другим периодам истории.
— Понятно… А предположим, этот апокриф лежит на столе какого-нибудь нацистского бонзы, и он, вслед за своими учеными, относится к нему на полном серьезе. Не связана ли в таком случае археологическая активность нацистов в Сирии, Египте, Тибете, Индии с этой бумажкой? А намечавшаяся поездка Орлоффа в Непал?
— Немцы всегда были романтиками, что не мешало им потреблять кровяную колбасу и пиво в неумеренных количествах, — лениво возразил доктор Джонс, снова потянувшись к «Бифитеру». — Впрочем, и в пиве есть своя музыка, особенно после третьей кружки. Нацисты, судя по всему, самые романтичные из немцев, поэтому я, как трезвый и скучный тип, не перевариваю ни их романтику, ни их колбасу.
— А «кулон»? — почти заорал Питерс. — «Кулон»-то на что им сдался?
— Я не знаю, какое место занимает этот предмет в умозаключениях, вернее умопомрачениях немецких вождей. И тем не менее. Нам с вами денег на билеты еле хватает, а они роются своими пятаками во всех центрах древних цивилизаций. Методом «случайного тыка» они вполне могут наткнуться на чтонибудь стоящее, например, на «кулон», который, возможно, что-то из себя представляет… Билл, с вашего позволения я бутылку с собой заберу. Все равно благородного напитка там осталось чисто символическое количество.
— Вы куда? — встрепенулся майор.
— Туда, — Индиана неопределенно махнул рукой, однако объяснился, заметив взгляд типа «буравчик» со стороны майора. — Хочу снова пообщаться с мисс Кэмден. — Гость встал и решительно поскреб свою щетину. — Грелку ей поставлю, чтобы она поскорее оттаяла…
Лилиан отдохнула часок после алкогольного марафона и, присмотрев за слугой, кое-как наводящем порядок в харчевне, вынула нечто из маленького ящичка, прячущегося за пузатыми бутылками. Две полукруглые пластинки из серебра с добавлением золота. Меж ними кварцевый кристалл, радужно сияющий по краям даже от света керосиновых ламп. Посмотрела Лилиан и положила обратно, думая о том, что завтра этой красивой вещи у нее не станет. Три тысячи долларов Индианы Джонса, предоставленные ей на обустройство новой жизни, она спрятала в более надежное место, которое, конечно же, располагалось где-то на ее теле.
Женщина знала, что случится завтра. Но она не имела никакого понятия, что произойдет через полчаса. Когда дверь харчевни открылась, на пороге появилось сразу пятеро: двое европейцев в одинаковых плащах и шляпах плюс трое азиатов, о которых сказать было нечего — обычные наемные головорезы. Один из европейцев поблескивал стеклышками очков и улыбался сладко-сладко.
— Добрый вечер, фройляйн, — елейно произнес нежданный гость, и стало ясно, что этот человек — немец.
— Я сомневаюсь, что он будет для вас таким уж добрым. Закрыто, — грубо отозвалась Лилиан и подошла к гостям, не скрывая желания немедленно выпроводить их вон.
— Мы не хотим пить или есть, — сказал очкарик.
— А чего же вам тогда требуется? — опешила хозяйка харчевни.
— Что и вашему другу, доктору Джонсу. Надеюсь, вы не успели загнать ему одну занятную вещицу?
— А вы, надо полагать, дадите куда больше? — спросила Лилиан с вызовом, которого немец не заметил.
— Ну, разумеется, — почти пропел он, а женщина выпустила дым от сигареты ему прямо в лицо, вызвав приступ кашля. Откашлявшись, очкарик уточнил: — Значит, эта вещь все еще в вашем распоряжении?
— Нет. Впрочем… Скажем так: вам не стоит о ней беспокоиться.
Лилиан отошла подальше от малоприятного человека и встала за стойку. Трое из нежданных гостей, как привязанные, двинулись вслед за ней, двое остались на месте.
— Выпить не хотите? — предложила она, чувствуя неладное.
— У вас гаснет огонь, — произнес очкарик тоном человека, не употребляющего спиртное и мясное, и твердо продолжил по существу. — Где реликвия? Отвечать немедленно.
— Я не знаю, что вы за фрукты и с какого дерева свалились, только в моем заведении никто не указывает мне, что делать и что не делать.
