В храме царил неприкрытый культ Саи Бабы: его кудрявые изображения 80х- 90х годов висели повсюду не только в ашраме, но и поблизости. Приезжающие на ж.д. станцию Satya Sai Prashanthi Nilayam («Обитель Великого Мира») уже начинали чувствовать мощную энергетику Саи Бабы. Рикши, предлагающие подкинуть приезжающих от вокзала до ашрама, на несколько километров, сплошь были уклеяны изображениями улыбающегося Бабы.
«Love all, Serve all» — изречения Бабы из Radio Sai Broadcast призывали слушать радио-Баба и его постулаты.
У многих кроватей, как иконы, стояли лики Бабы, увешанные четками и цветками красного цвета.
Иногда иконы Бабы перемежались с ликами индуистских святых, преимущественно с Ганешами, а также предшествующим воплощением Бабы настоящего — Саи Бабы из Ширди, похожим на нашего босоногого соотечественника, гражданина мира, Владимира Несина. Тем не менее, во всех публичных местах ашрама центральное место все же отдавалось гуру. Некоторые выходящие из столовой граждане бросались ниц возле картины Бабы, располагавшейся на выходе, в знак благодарности за пищу и за все остальное.
«Satya Sai Hair Style» — гласила надпись на парикмахерской, подталкивая потенциального клиента к мысли о том, что у него будет такая же прическа, как у Саи Бабы. «Интересно, а из моей лысины путем чудесных манипуляций удастся сделать прическу как у Саи Бабы?». Проверять я не стал.
Следуя заветам Бабы о бескорыстном служении окружающим, я старался помогать своим соотечественникам, чем мог, преимущественно, в переводе с английского языка: навещая железнодорожные кассы и экстрасенсов, я помогал своим новым друзьям в бронировании билетов и познании будущего, предсказываемого индийскими астрологами. Сам я услугами этих астрологов не пользовался. Русские же поили меня чаем и кормили рассказами о своем мировоззрении: со всеми этими энергиями, реинкарнациями, а также выдержками из «Вед» и «Упанишад».
Но все время слушать эту — с позиции здравомыслящего человека — ахинею я не мог, поэтому проводил время с пользой, расспрашивая многочисленных иностранцев, проживающих в нашем общежитии, об их странах, стараясь с каждым, по мере возможности, говорить на их родном языке. Удивительно: храм Саи Бабы сосредоточил в себе столько мудрых и полезных людей, обладающих информацией о разных странах и регионах, а мои соотечественники читали распечатки из интернета о грядущем конце света и прочей чепухе, считая это полезным времяпрепровождением.
Ну что ж, каждый приехал сюда, чтобы получить свое, и, я надеюсь, каждый это получил. А во время разговоров с колумбийцами и южно-африканцами я кстати начинал понимать, что значит «говорить на языке Саи Бабы». Каждый из них пытался донести до меня, помимо нужных и полезных для меня сведений, прочие, с их точки зрения, интересные факты о Саи Бабе, о центрах Саи Бабы в их странах и других подобных вещах.
А я, фильтруя получаемую информацию, уже мечтал о будущих путешествиях: по Колумбии, Аргентине и Африке…
И — под строгим взглядом Саи Бабы из Ширди, постоянно напоминавшего мне босоного товарища Несина [8], я целую неделю передвигался по ашраму исключительно босиком. Благо, ашрам был первым чистым местом, встретившимся мне в Индии.
Вечерами большая часть населения городка-ашрама вылезала на даршаны[9] — вечерние молельни на огромной площади с крышей, где иногда появлялся Саи Баба.
Даршаны сопровождались песнопениями, медитациями и боем в барабаны. Утром даршаны тоже устраивались, но я их обычно просыпал, да и сам Баба, в своем предсмертном состоянии, предпочитал по утрам спать и не баловать посетителей своих присутствием. В прежние же годы, однако, Баба заступал на вахту дважды в день: утром и вечером — а периодически даже устраивал аудиенции просителям, одаривал всех взглядом и прогуливался меж падших ниц, дабы зарядить гостей своей святой энергией, получая от паломников огромные мешки с письменными просьбами в конвертах.
Вручил Бабе конверт со своим желанием и я, но не лично, а через посредника; лично Баба в руки не брал ничего уже много лет.
Для того чтобы глаз Бабы радовался, для паломников было введено негласное правило — на даршаны одеваться в белый цвет. На территории ашрама даже имелся магазин, в котором продавались белоснежные одежды по скромным ценам. У меня белых одежд не было, зато, как и у Саи Бабы, была оранжевая рубашка, которую я надевал на встречи с ним.
Так мы и сидели в пятнадцатитысячном медитирующем зале: женщины — на одной половине площади (мандира); Баба — в оранжевом — посредине, на троне-коляске; и я — тоже в оранжевом — в толпе белоснежных мужиков. Не знаю, радовался ли глаз Бабы или нет, но, подозреваю, ему было глубоко наплевать — на встречи с нами приходило не какое-то мифическое божество, а старый и больной человек, сморкавшийся в платок и иногда поглядывавший рассеянным взглядом на присутствовавших.
— Баба уже не тот, — шептались многие.
— Да, не тот, — подтверждали остальные.
— Близок его конец, — делали предположение многие.
— Верно, он и сам нас готовит к своему уходу, — соглашались остальные.
