Уж не кошмар ли это? Каждое утро, пробуждаясь, Жермена надеялась, вопреки всякой очевидности, что эта нелепость ей померещилась. Но почти ежедневно замечала Маргерит, которая стояла на страже, притаившись за деревом, в подворотне или на углу проспекта, и более или менее прячась; так она могла оставаться часа два, три. Жермена, потрясенная, уже не смела выходить из дому, поскольку, если даже и не видела шпионки, только еще больше нервничала и не находила себе места, не зная, откуда ей грозит опасность.
Проще всего было бы рассказать об этом Жану. Но как примет он такое разоблачение. Возможно, откажется верить жене. Жермена подозревала, что он не станет на ее сторону.
В последние месяцы она действительно нередко оказывалась в чем-то виноватой и, поскольку ей никак не удавалось понять, в чем же именно, грешила вновь, не зная, как исправиться. Можно было подумать, что одного только присутствия Маргерит в Париже было достаточно, чтобы изменить отношение Жана.
Жермена невольно сама подавала веревку, чтобы быть на ней повешенной. Она, к примеру, неосторожно заявляла, что дочь прачки, юная Базель, очень симпатична; та пришла за тюком грязного белья, и, поскольку она выглядела очень усталой от жары, Жермена угостила ее чашкой крепкого кофе. Они просмеялись и проболтали вместе несколько послеполуденных часов, и Жермена одолжила девушке патронку летнего платья.
Жан не мог прийти в себя от подобного невероятного поступка, но не находил доводов, чтобы доказать жене все неприличие ее поведения. Жермена не понимала, почему он возводит очи к небу с выражением беспомощности и крайнего негодования. Несколькими днями позже она, как ни в чем не бывало, рассказывала о соседке по лестничной площадке, которая, зайдя одолжить у нее сахара, нашла, что квартира обставлена очень мило.
Итак, пока он трудился на семью, в дом мог проникнуть невесть кто: его жена, не делая никаких различий, марала себя общением с простонародьем, находя, очевидно, удовольствие в самых низких знакомствах. Прачка, соседка, а то и привратница — как знать? — заходили, когда им вздумается, точно к себе домой. Возможно, они с Жерменой гадали друг другу на картах и, должно быть, обменивались в дневные часы, за чашкой кофе, сомнительными откровенностями. Какая атмосфера для воспитания ребенка! С неизбывной грустью Жан предавался гордым и чистым воспоминаньям об улице Франклина. Его мать сумела неприступной крепостной стеной преградить всякий доступ опасным влияниям. Но кто оградит от них его собственную дочь?
Жермена, должным образом выбраненная, опускала короткий носик, ее круглый рот еще пуще припухал в гримаске обиженного, надутого ребенка. Что тут было плохого? Как бы там ни было, она поняла одно: далеко не обо всем следует рассказывать мужу. Но никак не могла разобраться, что именно следует больше всего утаивать. Однажды Жан разгневался, когда совсем некстати принесли счет за газ, — она принялась прятать счета на газ. Газ отключили. Это привело к еще более грозному скандалу.
Молодая женщина, совершенно обезумев от криков, мрачных предсказаний, театральных сцен возмущения, стала умалчивать решительно обо всем. Недовольство Жана устрашающе прогрессировало, и по мере того как он обнаруживал плоды страха, им самим внушенного, Жан становился все грознее. Подавленная чувством вины, Жермена с опаской ждала приближения вечера: какое из ее новых преступлений будет вынесено на свет?
Утаивались все встречи с соседками, с которыми сам Жан вежливо здоровался на лестнице. Утаивались, разумеется, более чем когда-либо, все счета на газ, оплачиваемые Жерменой из денег, сэкономленных ею на собственных обедах.
По улице шагали прямо, не поворачивая головы, ни на кого не глядя. Маленький черный силуэт в шляпке, прямо перерезавшей лоб, как правило, мелькал где-нибудь неподалеку среди привычного пейзажа. Все это походило на загадочные картинки в детских журналах: ягненок пьет из ручья, а где волк? Перевернув картинку, можно было обнаружить среди листвы его глаза и уши. Так и Маргерит, независимо от того, была или нет она видна, заставляла ощущать, предчувствовать, искать, подозревать свое присутствие. Мысль о ней была неотвязна.
Ребенок хорошо видел все эти ухищрения, но не удивлялся и, главное, ни о чем не спрашивал: дети вообще склонны задавать только вопросы, которые никого не задевают. То, что у всех есть свои секреты, было для девочки не ново: разве и у нее не имелось своих собственных? Быть может, бабушка, стараясь сделаться как можно менее видимой, уже вступила на путь к тому, чтобы стать неприкаянной душой, вроде тех, что населяют вместе с чемоданами чулан.
