И с порога наткнулся на обвиняющий взгляд атамана, развалившегося на стуле — по моей просьбе сей малоизвестный в Пенджабе предмет был поставлен в гостевом шатре. Мне еще не доводилось стать объектом гнева Платова — лицо его мгновенно стало суровым, даже ужасным, морщины резко обозначились, глаза налились бешенством, он едва сдержал себя, чтобы не обрушить на меня все кары господни. Я слышал, что он легко заводился, мог наговорить резкостей, совершить непоправимое…
Почувствовал, как кровь запульсировала в висках — все происходящее было настолько несправедливо, начиная со стула, на котором сидел атаман, что хотелось громко заорать: «Да пошли вы!»
— Гарцевал наш Петро, гарцевал, да с коня упал, — насмешливо уронил Платов. — Чалму напялил. В одной суме да в одной каше — не забыл, казаче?
Промолчал. Но голову вздернул гордо, не чувствуя за собой вины.
— Ты кого нам в спутники пристроил? Твои горцы-афганцы такую резню затеяли на Хайберском перевале — еле ноги унесли!
Саланги? Неужто они схлестнулись с хайберскими афризиями? Я-то чем виноват?
— Пока шли землей авганской, только и разговоров — юзбаши Петр то, юзбаши Петр сё… Сотник! — возвысил голос атаман. — Ты часом берега не попутал? Не забыл, от какого корня произрастаешь?
— Я…
Платов не дал мне договорить.
— А что я слышу в сикхском краю⁈ У нас тут новый генерал-атаман объявился. Армия у него, понимаешь, своя! Хотел есаулом наградить — промашку дал! Ты у нас, оказалось, уже полковников перерос. Молокосос! — взревел он. — За старой головой как за каменной стеной, а за головой молодой как за оградкой навозной — ступай прочь, Петро!
— Слово хоть можно молвить? — задыхаясь от злости, спросил я.
— Слово? Тебе слово⁈ Сотню разбаловал так, что пришлось ей батогов всыпать!
Моим ребятам⁈ Кнута⁈
Вспыхнув как порох, я развернулся и выскочил из шатра, чувствуя, что еще немного, и дело дойдет до сабель! Дюжа, уловив мой настрой, уже был готов обнажить шашку.
Я выскочил под навес и побежал вперед, ничего не различая, не разбирая, кто передо мной. Домчался до своего аргамака, вскочил в седло и понесся к реке. Туда, где шла переправа казачьего войска.
Боже, ну и короткая у атамана память! В одной суме и одной каше — он упрекнул меня в том, что я оторвался от казачества! После нашего разговора будущее представлялось мне в самом мрачном свете — походный атаман не тот человек, кто легко прощает или меняет свою точку зрения. Как у нас на Дону говорят: с богатым не судись, с сильным — не борись. Втемяшилось ему в голову, что я перешел рамки — теперь жди беды.
Поскакал, сломя голову, полыхая как факел и выискивая знакомые лица. Пролетел мимо своего туземного полка, не обратив внимания на приветственные клики. Сикхи-кавалеристы давно разрушили строй и носились туда-сюда — пришлось немного покружить, чтобы добраться до быстро формируемого казачьего стана. Друзья друзьями, но донцы в белых рубахах и в штанах с красными лампасами не забывали, что находятся в чужой стране — окапывались, ограждая себя валами и расставляя единороги по углам. Лодки с другого берега продолжали сновать туда-сюда.
Первым, кого встретил из знакомых, оказался Рерберг. Уже подпоручик, он беседовал с Волковым. При виде меня Женя радостно вспыхнул, но не посмел прервать нашего «звездочета».
— Петр? — удивленно произнес Федор Исидорович, все такой же отстраненный, пребывающий в своем мире географических открытий и не желающий отвлекаться на постороннее. Он кивнул мне, будто не расставались на месяцы, и продолжил свою речь. — Принимая в соображение краткость времени, кое путешественник в проезд чрез чуждые страны может уделить наблюдению предметов, не относящихся прямо к его цели, имею сообщить следующее наблюдение: погоды нам благоприятствуют, период дождей завершился, реки не выходят из берегов, жара отступает, жизнь торжествует…
— Господин главный географ! — прервал его я. — Разрешите украсть вашего спутника на несколько минут?
Волков близоруко заморгал, дернул к носу лорнет.
— Петр? — повторил он, как будто в первый раз приветствовал меня на автомате. — Откуда вы? Какими судьбами?
— Все потом, Федор Исидорович. Мне нужен Рерберг, — излишне жарко ответил я.
— Не имею намерения вас сдерживать, юноши, — учтиво поклонился Волков и отошел в сторону, снова улетая в свои научные дали. По-моему, он пребывал в эйфории — Инд, Пенджаб, есть от чего закружиться голове.
Женя бросился ко мне с объятиями.
— Что с сотней? — резко бросил я, отстранившись и все еще пылая от ярости.
Рерберг смутился.
— Тут такое дело… Я был бессилен…
Я схватил его за грудки.
— Женя, хорош юлить! Говори, как есть!
Подпоручик не стал возмущаться. Напротив, он погладил меня по плечу, пытаясь успокоить.
— Петр Василич! На сотню пытались поставить Нестреляева. Он сразу к Марьяне подкатил. Ну и…
— Что⁈
— Цела Марьяна, цела. Нестреляеву голову проломили. За это всю сотню выпороли.
