Мы спорили с ним до посинения, я видел нечто другое, чем он себе вообразил из странных, но правдивых рассказов о глупейших боях в Европе — зачем нужно сближаться на сто шагов и пулять-пулять-пулять? Пока кто-то не дрогнет. Я доказывал с пеной у рта, что можно бить врага на дистанции.
— Рус-Пьётр, — прервал меня Ранджит в разгар восхищавшего его парада и очередного нашего спора, — армия твоего атамана Платова стоит перед рекой Инд.
(1) Палтан — батальон, кампу — полк в сикхской армии.
(2) Британцы, а в нашем случае Петр, не отделяли гархвалов и кумаонов, жителей предгорий Гималаев, от непальских гуркхов, скопом записывая всех их в «гуркхи».
(3) Дезертиры из королевской армии первым делом отрывали от своего мундира высокий кожаный воротник, безжалостно натиравший шею — это был своего рода отличительный знак. Короткая пика с вилкой-трезубцем — это спонтон, отличительный знак сержанта с 1792 г., который пришел на смену алебарде. Использовался для выравнивания строя — как оружие был мало эффективен, хотя им и вооружали офицеров до 1786 года.
(4) Известный в профессиональных армиях второй половины XVIII — первой половины XIX способ перезарядки ружей. Вместо того, чтобы прибивать пулю шомполом, солдаты, сыпанув пороха в дуло и сунув туда патрон, били прикладом о землю, и пуля соскальзывала в положенное место.
(вот такие предки были у знаменитых на весь мир бойцов-гуркхов)
Я сидел в своей комнате в лахорском дворце и задумчиво крутил в руках причудливо изогнутый нож-кирпан, доставшийся мне как трофей в Куня-Ургенч. Играл его цепочкой и думал, что же мне с ним делать. Два дня назад показал его Куруху-толмачу, надеясь на подсказку, как найти семью, которой мог бы принадлежать этот священный для сикхов предмет. Пухляш лишь развел руками — кирпанами называли практически любое оружие, висевшее на боку правильного сикха. Обычно в этом качестве выступал тальвар — серьезного размера меч, а не та скромная железяка, которой я владел по праву победителя.
«Ну и что я мучаюсь? — рассердился я на себя. — Опасаюсь, что мне кто-то предъявит претензию? Да пошло оно все!»
Ничтоже сумняшеся, я прицепил кирпан к своему поясу за цепочку, скосил глаза, чтобы оценить, как смотрится, и вышел из комнаты, направляясь в гости к Сингху. Махараджа заметил мое новое украшение, но замечания мне не сделал. По-моему, в его взгляде даже просквозило одобрение: кирпан не делал из меня сикха, но мог намекать на нашу дружбу.
Петербург, маскарад в Дворянском собрании, 24 октября 1801 года.
Холодная питерская осень одна тысяча восемьсот первого года в столице началась с небольшого наводнения. Вода поднялась на метр выше привычной отметки, и все увидели в этом дурное предзнаменование.
Александр стремился к переменам, к обновлению, к искоренению ошибок, допущенных в прежнее, тягостное время. Ему представлялось, что с его воцарением начнется новая эпоха, пронизанная светом разума и гуманности, свободой и процветанием. Но прежде всего он жаждал покоя, а не буйства природы и людских пересудов. Покоя в душе, раздираемой тяжестью последних дней правления отца, и покоя в империи, уставшей от постоянных потрясений.
Сегодняшний маскарад в Дворянском собрании должен был стать символом этого нового начала, легкости, изящества, непринужденности, столь отличных от мрачной, прусской чопорности ушедшей эпохи. Александр, облачившийся в скромный, но элегантный домино из синего бархата и простую черную полумаску, прошел через вереницу парадных залов. Он двигался легко, почти незаметно, словно желая раствориться в толпе, ощутить пульс столицы, к которому был пока непривычен. Вокруг него все клубилось, шуршало, смеялось, переливалось. Все упорно делали вид, что его не узнают.
Воздух в залах Воронцовского дворца, стряхнувшего с себя мальтийские кресты, был напоен ароматами дорогих духов, табака, свежих цветов. Сотни свечей в массивных бронзовых люстрах и хрустальных бра бросали золотистые блики на позолоту стен, на мраморные колонны, на лица скрытых под масками дам и кавалеров. Шелка и атлас, парча и бархат, кружева и перья — все смешалось в причудливом, постоянно меняющемся узоре. Здесь были шуты и пастушки, рыцари и восточные красавицы, римские императоры и греческие боги. Слышались обрывки французской, немецкой, русской речи, перемежающиеся смехом, шутками, легким флиртом. Под сводами залов звучала музыка — то игривые контрдансы, то быстрые менуэты.
Александр невольно улыбнулся. Это было именно то, что ему было нужно. Дышать свободно, чувствовать себя не столько монархом, сколько человеком среди людей, танцевать, флиртовать с дамами. Он скользил взглядом по толпе, наслаждаясь этим калейдоскопом образов, этой игрой, что позволяла на время забыть о бремени короны.
