— Что в ваших повозках, Перрон?
Его тревога усилилась. Смятение, страх, переполох. Он принялся машинально поправлять свой старомодный парик, и тут я вспомнил, как из мешка после боя с Синдией сыпались золотые монеты, а Перрон метался, их собирая. Он тогда превратился в человека-функцию, в раба Золотого Тельца. Жадный до потери пульса. Интересно, как он расщедрился на угощение своим офицерам под Алахабадом? Не он ли источник бардака в армии Холкара?
Я посмотрел на его спутников. Почему на них такие странные мундиры? Будто вывернутые наизнанку.
— Кто вас сопровождает, что за странный у вас эскорт?
Перрон перестал играть в молчанку и с вызовом мне ответил:
— Это английские дезертиры! Так всегда бывает, когда сипаи бегут из своего полка. Они выворачивают мундир и так его носят. Я не понимаю, к чему этот допрос. Я оставил службу у Холкара и волен направляться, куда захочу…
Вот ты и попался, гад! Да, про вывернутые мундиры я знаю. А также о том, что солдаты, сбегая из полка, всегда отрывают кожаные воротники, а у этих они на месте.
— Зачетов! Козин! — громко крикнул я по-русски, продолжая пристально смотреть на Перрона. — Все эти «охранники» — переодетые англичане. Немедленно разоружить. Кто будет сопротивляться, убивать на месте.
— Что? Что вы сказали? — забеспокоился Перрон.
— Думаю, мсье, вы предатель, лжец и обманщик. Признайтесь, вы пытались обвести меня вокруг пальца, рассказывая небылицы про Платова-назима?
Казаки бросились на людей генерала и всех повязали. Он побледнел как полотно, его пальцы стиснули красивый эфес шпаги.
— Я спрашиваю, вы молчите. Хорошо, зайдем с другой стороны. Итак, что в повозках?
Лицо Пьера исказила страшная гримаса.
— Я Пьер Кюилье-Перрон из Шато-де-Луар и не позволю говорить со мной таким тоном (1)! Вы пальцем не притронетесь к моим повозкам!
Я поймал себя на мысли, что хочу вколотить ему зубы прямо в глотку — здесь и сейчас. Вместо этого одарил его самым злобным своим взглядом.
— Уверены? А вам не кажется, что вы не в том положении, чтобы диктовать мне условия.
— Дворянин всегда в «том» положении! — вскричал взбешенный генерал.
Он стремительно выхватил шпагу и ударил меня в грудь. Прямо в сердце.
«Как глупо!» — подумал я.
(1) Пьер Кюилье-Перрон никогда не был дворянином, хотя и корчил из себя благородного. Обычный путь для наемника — дезертировал с корабля, предлагал свою шпагу всем подряд, пока его не возвысил де Буань и не оставил вместо себя командовать войсками Синдии (не Холкара, как в нашей истории). Потом работа на англичан, побег и роскошная жизнь в Европе.
Я открыл глаза, и на меня сразу обрушились звуки — незнакомые голоса, птичьи трели, стрекот насекомых, плеск воды. Затем заработало обоняние — почувствовал запахи кожи, лошадиного пота, аптеки и тонкий пряный аромат от горящих палочек благовония.
Жив? Снова переродился в новом теле? Или вернулся в старое?
Сердитый голос Марьяны где-то вдалеке как бы намекнул — реинкарнация отменяется. Она кого-то отчитывала за то, что рвется в дом, где я лежу и прихожу в себя.
Да, жив, но чуть не умер на пороге города мертвых. Символично. Богиня Кали взяла меня под свое крыло?
… Вчерашние воспоминания вернулись резко, будто кто-то распахнул тяжелые шторы и потоки солнечного света ворвались в комнату подобно армии, получившей три дня на разграбление города. Боже, какой же я болван! Тупень, бивень, не знаю кто еще… С чего я вообразил, продрав глаза, что умер или собрался на тот свет? Ничего же и близко не было подобного!
Да, сучка Перрон ткнул меня шпагой в левую грудь. Да так быстро, что я чуть не погиб. Тонкий клинок изогнулся, уткнувшись в ребро, я крутанулся, избавляясь от стали в своем теле, шагнул к французу и скрюченными пальцами ударил его в основание переносицы. Он сдавленно захрипел, хлопнулся на заднюю точку. А я уставился на дырочку в груди, пытаясь сообразить, устроил ли мне тезка искусственный инфаркт миокарда.
Мне бы за своими бойцами лучше было бы присмотреть в этот момент! Из-за спин оцепеневших казаков вынырнули Рана и Рамбахадур и нашинковали Перрона тонкими ломтиками. Я и ойкнуть не успел, как голова француза укатилась куда-то под ноги разинувшего рот Мусы.
— Зачем⁈ — зарычал я, не отнимая ладони от груди.
Гуркхи что-то залопотали в свое оправдание, подобострастно мне кланяясь.
— Они называют вас, сахиб-атаман, бессмертным, — перевел Курух, пряча глаза. Он, похоже, и сам был в шоке.
Я скрипнул зубами от досады. Так хотелось получить исчерпывающие вопросы о случившемся с Платовым и Войском! Требовалось срочно менять все планы. Наверное, я заслужил день-другой отдыха, но нервный зуд между лопаток гнал меня на другой берег.
Квохчущий как наседка Муса пихал мне корпию, чтобы остановить тонкую струйку крови, пачкающую бешмет.
— Перевязывай! — распорядился я, сбрасывая черкеску. — Всех командиров сюда! Даже маратхов-меченосцев. Козин! Проверь повозки!
