Последнее слово он почти выкрикнул, ударив кулаком по столу. От удара подскочила чернильница, едва не опрокинувшись. Вязмитинов стоял, как громом пораженный. Он не ожидал такой реакции. Гнев императора Павла был привычен, порой даже предсказуем. Но этот… этот был страшнее. Первый раз министр видел таким Александра — обычно мягкого, милого, желающего всем нравиться, о котором все говорили только одно: «шарман!»
— Ваше… Ваше Императорское Величество… — пролепетал Вязмитинов, совершенно сбитый с толку и, вдобавок, не понимающий, отчего у империи мир с этими разбойниками-хивинцами. — Я… мы не знаем. Я признаюсь, занимаясь делами нового министерства, упустил этот вопрос. Сейчас же подам прошение об отставке!
Внезапно дверь в кабинет тихо отворилась. На пороге показалась фигура в светлом домашнем платье. Императрица Елизавета Алексеевна. Ее лицо, тонкое, бледное, с большими выразительными глазами, выражало тревогу. Ей явно доложил дворецкий о крике в рабочем кабинете.
— Саша… — Ее голос был тихим, мягким, спокойным. — Успокойся, пожалуйста!
Александр резко обернулся к ней, его гнев все еще клокотал, но при виде жены он, казалось, на мгновение сдержался.
— Лиза… — выдохнул он, его голос еще дрожал от пережитого.
Императрица подошла к нему осторожно, не торопясь. В ее движениях чувствовалась сила, но сила иная — не властная, а успокаивающая, поддерживающая. Она подошла совсем близко, положила тонкую руку на его предплечье.
— Что случилось? Почему ты так… волнуешься? — Ее взгляд был полон участия. Она посмотрела на Вязмитинова, потом снова на мужа.
Александр глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Ее присутствие, ее спокойный голос, прикосновение ее руки — все это действовало на него, как бальзам. В ее нравственной чистоте и твердости он черпал моральную поддержку — особенно, после мартовских трагических событий. Ярость отступала, оставляя лишь горький осадок.
— Ужасные новости, Лиза… Армия Орлова… она не вернулась. Ушла в степь. Пренебрегла моим приказом. У нас, кажется, война с Хивой.
— Где это?
Император заглянут в шкаф, достал карту. Расстелил ее на столе, неуверенно ткнул гусиным пером. Потом посмотрел на министра:
— Сергей Кузьмич! Об отставке не может быть и речи. Не усматриваю вашей вины — это все Салтыков! Его ошибки, — Голос Александра стал ровным, официальным. — Ситуация… требует немедленных действий. Мы не можем позволить этому войску идти на Хиву. И я не могу допустить, чтобы казаки перевернули вверх тормашками Среднюю Азию… или, не дай Бог… как-то нарушили английские интересы в Индии.
Он сделал паузу, взял супругу за руку, будто питаясь ее спокойствием. Но волнение осталось столь велико, что продолжил говорить, запинаясь, рваными фразами:
— Если же они дойдут, если хивинцев приструнят… Что ж — в этом есть свои плюсы. Но дальше… Бухара… Они же погубят нам всю азиатскую торговлю! Приказываю… немедленно… подготовить и отправить новых курьеров. Несколько групп. Разными путями. С новым, повторным приказом — остановить поход. Любой ценой.
Вязмитинов, оправившись от шока, обрел дар речи.
— Ваше Императорское Величество, сейчас лето в степи. Жара. Безводье. Курьеры не доберутся! Надо отправлять фельдегеря с бухарскими караванами. Из Оренбурга.
— И когда эти приказы дойдут до Орлова⁈
— Месяца через два… От Оренбурга до Бухары полторы тысячи верст.
Александр выдернул руку из ладони императрицы, опять начал говорить в повышенном тоне:
— Совершенно невозможно! Два месяц… Да вы в своем уме⁇ Немедленно отправить столько, сколько понадобится! Крупный отряд. Кто-нибудь да доберется! Это вопрос… государственной важности!
Он остановился, тяжело дыша. Вязмитинов понял — возражать бесполезно. Приказ был ультимативным, не подлежащим обсуждению. Император требовал невозможного или почти невозможного, но требовал сейчас.
— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — произнес министр, склонив голову. — Будет исполнено.
Он сделал еще один глубокий поклон и, пятясь, направился к двери, чувствуя себя совершенно опустошенным, словно прошел через серьезное испытание. У порога Сергей Кузьмич задержался на мгновение, как будто ему срочно потребовалось собраться с мыслями, и вышел из кабинета. Последнее, что он услышал, было:
— Лиза… что теперь я скажу британскому посланнику лорду Фитцгерберту? Я же… я ему уже сообщил, когда он представлялся в мае… что армия Орлова… идет обратно на Дон.
Не успел я войти в наш двор, как меня окликнул задорный молодой девичий голос, от которого у меня всегда пробегали мурашки по спине:
— А кинжал-то, кинжал, яхонт так и играт!.. Наш юзбаши теперь настоящий джигит!
Я устало вздохнул, хоть невольно и глянул на рукоять камы:
— Марьяна, кончай до меня цепляться, как репейник. Я не юзбаши, а сотник, не джигит, а донской казак. Если ты плохо знаешь предания Терского войска, напомню, что оно пошло от донцов, в отличие от гребенских казаков.
— Ничего такого и не сказала. Экий вы нежная поросятка, вашбродь, — притворно удивилась девушка. — Всего-то и хотела в гости зазвать. Праздник у нас бабский, «наурские щи».
