Воздух в подвале был прохладным и влажным, тяжелым от запаха земли, разложения и металлического привкуса ржавчины. В мерцающем свете масляного фонаря глаза, быстро привыкнув к полумраку, разглядели в подробностях груду металла в углу. Это действительно была беспорядочная куча мелких пушечных стволов, слипшихся, покрытых «малахитовой» зеленью и черной патиной, а также толстым слоем пыли и грязи.
Более тщательный осмотр подтвердил мои первоначальные подозрения, и меня пронзила волна узнавания, рожденная моим давним академическим интересом к исторической артиллерии. Это были не просто остатки забытых орудий. Их характерные расширенные дула, относительно малые калибры и необычные кольцевые крепления у казенной части были безошибочны. Это были фальконеты — небольшие, легкие мелкокалиберные пушки азиатского типа, предназначенные для установки на вертлюгах. И их возраст, как смутно предполагал Платов, был действительно примечателен; некоторые, по-видимому, относились к началу XVIII века, возможно, даже предшествуя опустошительному походу Надир-шаха по Средней Азии в 1740-х годах. Несколько экземпляров, возможно, являлись частицей арсеналов Моголов или Сефевидов, свидетелями еще более древних конфликтов, судя по характерному отсутствию винграда (2). Этот склад здесь, вдали от полей сражений, красноречиво говорил о крушениях восточных империй и, возможно, о смене тактики или о разочаровании в малом калибре. Когда роль пушки сводится к тому, чтобы напугать, фальконет явно меркнет на фоне своих крупных собратьев.
Рядом с грудой металла валялись остатки того, что когда-то было кожей. Теперь это были не более чем бесформенные массы гнилой, изъеденной червями выделанной шкуры, их швы давно разошлись, цвет исчез. Однако, несмотря на разложение, можно было различить намек на их первоначальную форму: остатки жестких деревянных каркасов, следы набивки. Седла. Но не обычные седла. Их уникальная конструкция, предназначенная для распределения веса между горбов бактриана, и небольшие, усиленные гнезда для вертлюжного крепления дали недостающую часть головоломки. Это были зембуреки — верблюжьи поворотные или статичные орудия, любимая персами легкая артиллерия, обеспечивающая высокую мобильную огневую поддержку в открытой степи. Осознание этого стало откровением, слабым проблеском возможности перед лицом насущных артиллерийских проблем донского Войска.
Наша собственная, легкая по меркам русской армии, но тяжелая для степей и пустыни артиллерия, как жаловался Карпов, прошла суровой испытание Усть-Юртом, и сложно сказать, кто победил. То немногое, что мы привезли в Хиву, состояло в основном из трехфунтовых пушек и нескольких единорогов, эффективных против пехоты и укрепленных позиций, но совершенно бесполезных в пустыне. А эти фальконеты, если их удастся восстановить, давали шанс, пусть и небольшой, усилить нашу огневую мощь, возможно, даже обеспечить психологическое преимущество в будущих столкновениях с проворными кочевыми племенами.
Генерал Ермолов, лев Кавказа, смеялся над зембуреками, говорил, что европейские пушки разделаются с ними в два счета. Вопрос лишь в том, чтобы «правильная артиллерия» оказалась в нужное время и в нужном месте, а вот с этим была проблема. Поди потаскай нынешние пушки лошадьми по барханам. Они увязнут, еще не дойдя до поля сражения. И еще… А кто сказал, что из фальконетов можно стрелять только мелкими ядрами⁈
Я расхаживал по подвалу, не обращая внимания на замершего в испуге бия, и думал. Идея, однажды родившись, быстро закрепилась в моем сознании. Задача была огромной, но потенциальная награда, особенно для армии, страдающей от нехватки тяжелых орудий, стоила любых усилий.
— Скажите мне, любезный бий, найдется ли в вашем славном городе опытный орудийный мастер? Желательно из урусов?
Наместник смутился, заюлил, до него, наверняка, дошла весть об отмене рабства в ханстве, но далеко не все владельцы мастерских в Ургенче рвались выполнять указ Мамаш-хана. Что ж, не беда: моей ближайшей задачей станет поиск умелых рук. Такая кропотливая работа по реставрации старинных пушек требовала не только силы, но и специальных знаний в области металлургии и оружейного дела.
По возвращению в Хиву я начал обход различных мастерских и кузен. В одной из них я наткнулся на него. В тесном, закопченном углу небольшой кузницы, сгорбившись над примитивным горном, молча трудясь бок о бок с несколькими хивинскими ремесленниками, сидел человек, чья внешность сразу выдавала в нем русского. Его борода была неухоженной, лицо в копоти, но его глаза, хотя и настороженные, содержали искру интеллекта и глубокую, укоренившуюся обреченность. Как я вскоре узнал, он был мастером-оружейником, приписным крепостным с далекого завода на Южном Урале, захваченным много лет назад хивинскими налетчиками и принужденным к рабству.
Сначала я поговорил с хозяином мастерской. Хивинец честно ответил, что сразу после прихода русских, расковал Ефрема и объявил ему свободу. Но идти тому было некуда, дома его уже давно забыли, да и не надеялся он перейти степь летом.
