Это была пещера Аладдина. Подземная сокровищница хана. Огромное, просторное помещение, выложенное грубо обработанным камнем, уходило куда-то вглубь, теряясь в полумраке. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, покоились сотни, тысячи слитков. Золото и серебро, сложенное аккуратными, тускло поблескивающими штабелями. Их вид, их кажущаяся бесконечность заставляли замирать дыхание. Рядом с красно-желтыми слитками стояли массивные сундуки, открытые, доверху набитые драгоценными камнями и монетами разных чеканок: бухарские танга и тилла, персидские аббасы, афганские мохуры… Все-все, что ходило по рукам на хивинских рынках, включая индийскую экзотику. И тут, среди этого восточного великолепия, мой взгляд зацепился за знакомый профиль. Рубли. Золотые рубли Российской империи с профилем Екатерины Великой. Лежали в отдельном сундуке, словно чужеродные вкрапления в этой азиатской сокровищнице.
Платов засмеялся, заметив мой взгляд.
— Ишь ты, какой внимательный!
Я лишь покачал головой. Мой разум лихорадочно подсчитывал, прикидывал, сколько тут богатства. Сотни килограмм, судя по всему. Или тонны???
Атаман, словно читая мои мысли, кивнул в сторону. В углу, на деревянном помосте, стояли массивные весы с одной чашей, огромные, грубо сделанные, но явно предназначенные для точного взвешивания. Рядом с ними, на земле, лежали несколько пар странных, громоздких железных тапок.
Платов наклонился, взял одну пару, крякнул и натянул их на свои сапоги. Теперь он выглядел приземистым и неуклюжим, его шаги стали тяжелыми, глухо отдавались в тишине сокровищницы. Он зашагал вдоль стеллажей со слитками, его глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. Он брал в руки золотые кирпичи — не аккуратные гладкие брусочки, какие я видел в будущем, а слегка закругленные, неровные и пористые, — подкидывал их, взвешивал, словно оценивая каждый грамм, и на его лице проступала неприкрытая жадность. Как говорилось в одном фильме: «да ты азартен, Парамоша!» Это было нечто большее, чем просто восхищение богатством — это было наслаждение обладания, хищная радость волка, нашедшего свою добычу.
Я смотрел на него и не мог понять. Зачем эти тапки? Они выглядели совершенно нелепо.
— Матвей Иванович, — не удержался я. — А что это за… приспособление на ваших ногах? Для чего оно?
Платов, оторвавшись от созерцания золота, повернулся ко мне. Его улыбка была широкой, но в глазах мелькнула хитринка.
— А ну-ка, Петро, угадай. Коли отгадаешь, отдам тебе вот этот слиток, — Он указал на золотой брусок, лежавший на краю стеллажа. — Весом в три тысячи золотников.
Три тысячи золотников… Я попытался посчитать и сходу не получилось. Золотник — это где-то пять грамм. Три тысячи умножить на 5 и разделить обратно на тысячу… Черт! Двенадцать килограммов? Тринадцать? Мне было трудно перевести это в привычные мне единицы измерения, но я понимал: это огромный кусок золота, целое состояние. Сколько же здесь всего? Это ведь не только богатства хана. Тут похоже и реквизированные в городе у баев сокровища.
Пока я мучительно пытался пересчитать, мой взгляд скользнул по его ногам, по массивным железным тапкам. И вдруг, словно вспышка молнии, пришло озарение.
— Если уронишь слиток, — произнес я медленно, — то сломаешь все кости на стопе. Эти тапки… они защищают ноги.
Платов замер. Его улыбка исчезла. На лице появилось выражение глубокого, почти задумчивого удивления. Он смотрел на меня, не мигая, его глаза сверкали в свете лампы.
— Ишь ты, какой умник! — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее восхищение. — Такого Петра бояться надо. Прямо вот так, без утайки, в душу лезет!
Он подошел к указанному слитку, легко поднял его, словно это был обычный булыжник, и протянул мне. Тяжесть золота приятно оттянула руку. Я, конечно, не ожидал, что он так легко отдаст такую ценность. Платов умел удивлять.
— Ну так что, умник? Раз ты такой прозорливый, скажи мне, что же нам теперь со всем этим добром делать? — Атаман обвел рукой сокровищницу, словно это было не ханское богатство, а куча бесполезного хлама. Его взгляд, кажется, померк. — Неужто Александру все отдать? Думаешь, он оценит?
— Вы все-таки поверили бухарским послам? — задал я встречный вопрос, пытаясь отвлечь его от скользкой темы.
Платов тяжело вздохнул.
— Поверил. Ходили слухи в столице. Еще до похода. Что Павла могут того… — Он поднял руку, провел указательным пальцем по горлу, имитируя перерезание. Жест был до того выразительным и страшным, что я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Так что же мне теперь делать, Петро? Посылал нас сюда Павел. А Александр, к бабке не ходи, развернёт обратно. Он известный англофил.
— Не просто развернет, а еще и за самоуправство посадит обратно в Петропавловскую крепость… — ляпнул я не подумав. И увидел, как лицо атамана, до этого освещенное жадностью и авантюризмом, вдруг побледнело, стало почти пепельным. На нем проступили резкие, глубокие морщины. В его глазах отразилась такая тоска и боль, что я невольно сжал слиток крепче.
