– Я ввязалась в дерьмо, Феденька, – всхлипывает Лена. – В жуткое дерьмо. Просто думала, что все обойдется, что поорут и успокоятся, а теперь орать будут долго, и успокоятся ли – непонятно.
– Ты, наверное, хотела, как лучше, – не нахожу ничего лучше, чем произнести дебильную шаблонную фразу; может, потому, что Лене большего и не надо, как и большинству женщин.
– В понедельник – едем в Москву, на второе шоу.
– Ты уверена?
– Мне уже отступать некуда. Они уже слушают интервью с Колей, пишут Алине постоянно.
– Они?
– Вся молодежь, которая ютуб этот сраный смотрит. Да и триста шестую статью никто не отменял, а моя дочь уголовницей не будет.
– Но стать шлюхой ты ей не помешала, – рискую выдать то, что может нас поссорить – просто чтобы проверить, насколько глубоко погрузилась в отчаяние Лена.
– Да. Признаю. Я дура, я допустила. Но пусть она хоть в чем-то будет лучше меня. Пусть она это запомнит.
– Мне кажется…
Я хочу сказать еще немного слов, которые сделают больно Лене, но не решаюсь. Ей хочется верить в то, что у нее и ее дочери есть еще шансы на то, чтобы начать жить честно, не боясь нести ответственность за свои слова.
А кажется мне, что она просто привыкнет к безнаказанности. Что люди, которые не понимают своей неправоты – очевидной, доказанной им, расписанной, – с первого раза, а со второго не прекращающие творить зло, продолжающие лицемерить, изображать слезы отчаяния, играть с чувствами людей, которые с ними искренни, достойны худшей участи. Самой худшей кары. Рецидивисты неизлечимы. Можно оступиться раз. Можно не усвоить урок единожды и получить ответный удар. Но дальше – уже не случайность и не глупость, а метод общения, практика обращения с доверием окружающих, лживая сущность. Сколько ни украшай ее косметикой и подарками ухажеров, человечности и разума это не добавляет.
А чего, кстати, достоин я? Я, наверное, хотел бы вернуть Алену, но она уже не отвечает на мои звонки. Она все поняла с первого раза. А я – такая же скотина, как и Алиночка Шумихина. Я сделал человеку больно раз – и должен был это понять. Сделал два – и даже не обратил внимания. Так чем я лучше Алиночки? Кто я вообще, чтобы осуждать ее или Лену?
– Бывает и хуже, – договариваю вместо всех этих рассуждений.
– Например? – отрывается от моего плеча заплаканная Лена.
– Ну, вот вчера показывали – где-то в Приморском районе из окна выбросился мужик. Прямо с двадцать пятого этажа. Размотало его вдребезги. Показывали еще таджика, который, как менты и криминалисты уехали, не понимал, убирать это или нет.
– И кому мне тут соболезновать – мужику или таджику? – улыбается Лена своей же глупой черной шутке.
– Криминалистам, – усмехаюсь. – Из-за этого летуна их под самое утро подняли.
Мы идем дальше по парку, стараясь найти другие темы и прекратить…
… и еще в начале ночи, поздним вечером я понял, что не могу идти ни домой, ни к кому-либо из друзей, а девушки у меня все также нет. Я хотел потеряться, растаять, раствориться в этом городе, перестать обладать материальной сущностью хоть на ночь. Лишь эти цели я преследовал еще несколько часов назад, глядя на бледно-красные болезненные пятна заката, утопающие за горизонтом. А сейчас я улыбаюсь бледной рыжеволосой девице с косичками, одиноко стоящей с банкой пива рядом с входом на Адмиралтейскую, но девица не замечает меня, а говорить я будто бы разучился, и я иду на набережную и перехожу через только что сведенный мост, постоянно поскальзываясь и внутренне браня себя за неловкость, и отзвуки прошедших дней, недель, месяцев наполняют мою душу глубокой печалью и скорбью, и бледно-красная луна лишь усиливает мою дезориентированность, и по улицам – где-то между Добролюбова и Яблочкова, – носится эхо, которое я не могу разобрать, и холод улицы, кажется, только усиливается.
Я полон боли и начинаю плакать, и ощущаю, как охлаждаются еще только что горячие слезы, и во всем этом мире нет никого, кто мог бы мне помочь. Не потому, что все такие вот суки и уроды. Просто я такой. Я потерян среди людей, для которых мог бы быть важен, стал для них бесцветным пятном на белом фоне, и меня невозможно найти, и поэтому никто не знает, что со мной, на самом деле, происходит. Все живут своей жизнью и совершенно не замечают, как я растворяюсь в происходящем, прекращаю играть какую ни было роль.
Где-то на окраине, куда я чудом дошел пешком, я замираю около рекламного щита. Печально летящий надо мной ангел, одетый в клетчатую майку и одной рукой удерживающий скейт с незнакомым мне логотипом, словно показывает мне направление движения, и я говорю ей «
Я понятия не имею, что это значит, но это точно что-то важное.
