Старый пердун в очках за соседним столиком вещает своей явно более молодой жене, что нужно смотреть биатлон в этом году, и что наши зададут всем жару. Вообще, странно, что эта парочка оказалось в таком молодежном заведении, и я вижу, как дед пялится на гигантские сиськи татуированной вдоль всего декольте девицы, сидящей у бара. Он явно надеется, что та отреагирует на эти знаки внимания и хотя бы улыбнется в ответ, и это как-то поднимет его самооценку, потому что его самооценку, в отличие от его члена, еще можно немного поднять.
Фрагменты, кадры, короткие видеоролики происходившего терзают меня, не давая спокойно закрыть глаза. Все, что проскальзывало в последние дни мутным пятном, встало прямо перед моим идеально сфокусированным внутренним зрением. Где же Леха? Когда же взлет? Как же мне тяжело сейчас…
– Все, что нам казалось вечным, оказалось таким скоротечным?
Глупая рифма у нее вышла. Но я наслаждаюсь звуком ее голоса, поэтому мне плевать.
– Ну, да. Примерно так.
– Забавно звучит.
– Но это правда. Правда, в которую мне и тебе пришлось поверить.
– Брось, мы оба поняли, что с этим можно жить.
Я молчу, но внутри меня бушует ураган. Мне нужно сказать ей кое-что важное, кое-что действительно ускользнувшее от нас обоих, но как это сделать? И почему ей это не должно быть безразлично?
Мне не было никогда больнее, чем…
Мне никогда не было больше…
Мне никогда…
Фраза формируется, пытается родиться у меня на языке, но не достигает своей вершины совершенства, и в какой-то момент я понимаю, глядя в ее глаза, что я уже сказал это, что она прочитала это по моему мечущемуся взгляду, по моему напряжению, по побелевшими пальцам, сжимающим ножку бокала с шардоне с риском ее сломать почти идеально пополам.
– Это не так.
– Да ну, – она улыбается.
Это улыбка, сошедшая с картины величайшего мастера всех эпох. Я смотрю на ее глаза, губы, волосы, и понимаю, что встретил ее заново, как абсолютно нового человека, как девушку мечты из своего сна. Я забыл кое о чем важном, и чтобы забыть об этом, выключил звук телефона. Пока что это помогает.
– Почему так? – спрашивает она; но в ее голосе нет грусти, и мне трудно ответить что-то конкретное.
– Потому что мы оба ошибались. Каждый по-своему.
– И что теперь?
Она знает, почему надо задать этот вопрос. Я ранил ее этим.
– Я помню. Не надо это поднимать. Я был другим.
– А я – нет. Я никогда не говорила того, во что не верила.
– Прости.
Мы еще что-то обсуждаем и выпиваем бутылку вина и вроде как что-то едим, но это все технические детали, и я вновь ощущаю, что что-то происходит, когда она произносит заветную фразу.
– Я остановилась в «Рэдиссон».
– А я в «Азимуте».
– Угу, – кивает, глядя в тарелку.
