Индульгенции полностью

Помни, Юля, это абсолютно ничего не значит. Это все было задумано. Ты знала! И ты боялась, что он это скажет, и что это будет правдой, но ты была готова. И ты преодолела гораздо более сильные страхи. Преодолеет все и он. Только не сделай еще одну глупость.

Мне хотелось бы нажать на кнопку открытия двери, совершить движение, которое займет лишь долю секунды. Такое короткое легкое движение – но как много оно могло бы значить…

А что бы оно значило? Победу? Счастье? Выздоровление?

Черта с два. Сказки для меня закончились в момент, когда мне объявили о бесперспективности лечения. О том, что я умираю, и с этим ничего нельзя поделать, как и в случае с девочкой, у которой сразу несколько органов оказались поражены этим же ядом. О том, что я опоздала и слишком долго списывала головокружения, слабость, тошноту, недомогания на вечные стресс и усталость, которым уже не помогают сон, загородные поездки и море дважды в год.

Оно будет значить капитуляцию. Провал затеи. Саморазрушение на шаг быстрее, чем справится болезнь. Поэтому я опускаю трубку, и когда проходит следующий звонок, просто выключаю звук. Если он поднимется – а это нетрудно сделать, пройдя с кем-нибудь, – то я все равно не открою. Я просто не смогу его увидеть еще раз и остаться собой – той, в кого я превратилась, но в кого осталась хоть какая-то вера.

Я осторожно смотрю в окно и вижу, как он уходит в машину. Как открывает дверь, бьет по ней ногой и садится рядом с машиной. У него все равно все будет хорошо. Эти раны заживут. А мои ноют. Поэтому я выпиваю три таблетки обезболивающего, и ложусь на пол, но это не помогает так быстро, как хотелось бы.

Как только мне становится немного легче, я снимаю халат, белье, кольца и серьги. Смотрю в зеркало. Я ужасно похудела. Но это уже не новость. Соблазнительных бедер – как не бывало, а грудь обвисла, как уши спаниеля, хотя когда-то это были еще те дыньки. Кому какое дело? Не понимаю себя – почему я вообще сейчас на это обращаю внимание? Словно я готова была бы впустить его и встретить вот так, но такой вид мог бы вызвать только отвращение. Он не знал меня такой. И это еще одна причина, чтобы никогда больше с ним не видеться. Я хочу, чтобы он помнил меня такой, какой я была в «Азимуте». Гибкой, накрашенной, сексуальной, раскрепощенной. Настоящей. И никак иначе. Я хочу остаться такой хотя бы где-то.

Включаю воду. Обжигаюсь ледяной струей, добавляю горячей. Боль растекается по ладони. Скидываю парик и отшвыриваю его подальше. Теперь главное – не смотреться в зеркало. Ни в какое. Не хочу сама больше видеть себя такой сегодня.

Кружится голова. Нужно держаться за стенку, чтобы не рухнуть. Нужно набрать воды и лечь, чтобы прогреться. Болит что-то в груди, прямо по центру, но это пройдет. Скоро. Как только подействует вся доза, и в крови…

Соня

…и как к этому относиться. Но теперь все стало еще хуже. Правда – не лучшее лекарство для семейных отношений. Так считают подлые лжецы и изменщики. А я всегда считаю, что только доверие имеет цену, а остальное можно купить у проституток. И вот доверия-то он прямо сейчас лишается.

Господи, приведи его домой, помоги ему одуматься. Он должен это сделать, должен прийти и покаяться мне, должен все сам рассказать. Тогда я подумаю, как его простить, как жить с этим. А что же сейчас, после того, как…

Саша

…но уж точно не разбитые дверные ручки. Я хочу подняться сам, но понимаю, что это не имеет смысла. Я приду, буду биться в дверь, требовать одного взгляда и одного разговора, а что потом?

Я не чувствовал себя таким жалким никогда. Таким слабым и беспомощным.

И от этого я тоже сейчас сбегу.

Под светом фар дорога становится полна блеска от тонкого слоя свежего снега, едва укрывшего асфальт. Я доезжаю до знакомой мне заброшенной металлоконструкции, назначения которой я никогда не узнавал. Это вышка с металлической лестницей, которой давно никто не пользуется. И я приезжал сюда когда-то, когда мне нужно было найти себя снова, чтобы вернуться домой. Странное, пустое место, в котором ни для кого, кроме меня, больше нет никакого смысла.

– Я хочу снега!

Я кричу на всю округу, что подтверждает увесистое эхо, падающее на сотни метров вокруг. Но ничего не происходит. Еще двадцать минут назад бил невыносимо слепящий на дороге снег, а когда я подъезжал сюда, падали лишь тихие скромные снежинки – и больше ничего. Я приглушенно матерюсь и снова кричу, что хочу снега.

И ничего. Никто меня не слышит. Я сажусь прямо на слегка подмерзшую грязь рядом с машиной, опираясь о дверь неестественно напряженной спиной, и накрываю лицо руками, пытаясь заплакать или снова закричать или сделать еще хоть что-то, лишь бы это помогло.

Помогло в чем?