– Сашь, ну ты слушаешь? Мы же без тебя сделки-то не оформим, а ты где-то в облаках, – насмешливая рожа и V-образная улыбка коммерческого выводят меня сначала из забытья, а потом и из рамок самоконтроля.
– Да на хер эту сделку. И тебя, – я вскакиваю, явно ошарашив всех, кто сидит за столом в переговорной. – Я же вижу, как дружно вы хотите меня развести, как лоха, и повесить все дерьмо на меня.
Я выбегаю из офиса, старательно пряча взгляд от всех, и сбегаю вниз по лестнице.
Той зимой почти не было снега. Я не знал, что все изменится так быстро, и предпочел просто чего-то ждать. Звонил ей несколько раз, но все впустую. Как так вышло, что именно этот звонок стал результативным – даже не представляю.
Я выхожу на улицу, встаю на крыльце бизнес-центра и пытаюсь отдышаться, но воздух кажется слишком теплым, полным горячей влаги, и его хочется просушить. Поэтому я достаю пачку «парламента» и после пары крепких затяжек начинаю успокаиваться.
– Ты как?
Леха неслышно подошел сзади, и его лицо полно понимания. Возможно, он – единственный человек из тех, кто все понимает сейчас. Он – единственный, кто имеет право осуждать меня. Да он и в морду мне мог бы дать вполне справедливо. Но на похоронах мы оба не проронили ни слова, и уже потом, встретившись после очередного дня, я прямым текстом попросил у него прощения за то дерьмо, которое ему пришлось таскать в себе все это время из-за моей тупости.
– Не знаю. Что-то давит. Погода, может.
– Ну, да.
Леха затягивается, и мы оба молчим какое-то время.
– Она хотела бы видеть тебя счастливым.
– Думаешь? – мой голос вздрагивает, и я чувствую, как откуда-то из глубин души прорывается огромный поток слез и ударяет в глаза, но его блокирует то, что осталось от моей воли.
– Поверь. Она слишком много своего оставила здесь. Того, что по праву принадлежало ей. Но ей нужно было верить, что тебе лучше, чем ей.
– Она хотела, чтоб я был с ней.
– Потому что отдала конверт? – Леха горько усмехается. – Да она просто хотела, чтобы ты помнил ее. Чтобы хотя бы частичка ее осталась не в виде бывшей, которую забыли, а в виде любимого хоть кем-то человека.
– Ты любил ее?
– Да, – без колебаний отвечает Леха. – Но никогда не говорил об этом. И не сказал бы. Потому что знал, что значил для нее ты.
– Она убила меня. Унесла с собой, – я уже не могу остановить слез, и мне плевать, что об этом подумают.
– Поверь, она освободила тебя, – Леха выбрасывает сигарету, не докурив. – Освободила знанием от сомнений. Только ты это поймешь позже. Пойдем работать, начальник.
Жить с тем грузом, который достался мне, оказалось не так трудно, если не учитывать…
…и не могу спать, а только делаю вид, что сплю. Я потерялась. Не знаю, что живет внутри меня, но это пожирает меня день за днем, кусочек за кусочком. Я каждый день думаю о том, что можно уснуть, умереть прямо во сне и больше никогда не проснуться, но самое страшное – что с каждым днем страха от этих мыслей я испытываю все меньше и меньше, а прокручиваю в голове это все чаще.
Саша простил меня за машину и за ту сцену – я верю. Он понял все, понял, как я страдала, как мне было больно. Но и она получила свое. Только я не говорю ему, что так считаю, и никогда не скажу. Я думала, он не сможет жить со мной, но он смог. Он не боялся.
И самое главное – я не могу ему объяснить, что я снова беременна. Что я подстроила это, испортив его презерватив – как и в случае с зачатием Насти. Так вот глупо, по незнанию ситуации. Что медикаменты, которыми меня пичкали, наверняка навредили ребеночку. Как мне теперь жить, зная, что уже скоро это нельзя будет скрыть, потому что животик уже пухнет, только он его не видит, как и мою поднимающуюся грудь, потому что мы никогда не занимаемся…
…ведь с Настей все чаще сидит няня, а когда ее нет – Соню контролирует ее мамаша, поселившаяся, к счастью, не у меня, а у своих дальних родственников. Хотя, после того кошмара длиной в ночь я подумывал просто изолировать Соню ото всех. После ухода Юли моя жизнь с Соней стала невыносимой, и даже после завершения курса лечения последствий так травмировавшего ее стресса, я до сих пор не могу с ней общаться, хотя живу под одной крышей. И вот теперь – у нее еще и диагностировали депрессию. Настоящую, клиническую. Жить стало легче, жить стало веселее.
Иногда я не ночую дома, но не из-за наличия любовницы, как, наверняка, думает Соня, а из-за наличия арендованной квартиры, где я могу спокойно поспать хотя бы пару раз в неделю, не ожидая ножа в спину или еще какой выходки со стороны Сони.
Вам, может, и не следует знать, но на разбитом «аккорде» она не остановилась, хотя все последующие ее представления, сопровождавшие почти весь курс лечения от невротического расстройства, и были ничтожной бытовухой в сравнении с едва не убитым переохлаждением ребенком и разбитой в «тотал» машиной. Спросите, чего я ждал? Ну, явно не…
