– Лизу сегодня увезли, – говорю я Юле, стараясь поддержать разговор.
– Может, у нее все будет хорошо?
– Не знаю, – вздыхаю, понимая, что Юля просто пытается ободрить меня и себя. – Она сильно плакала перед отъездом. Просила, чтобы ее подвели ко всем девочкам обняться. Ей тяжело.
Юля молчит. Может, зря я ей об этом рассказала? Лизу будут оперировать в Центре Алмазова, а потом она все равно умрет, примерно через полгода. Может, у Юли все лучше? Или наоборот? Я не могу по ней понять, хотя многое о ней знаю. Или мне это кажется многим, а для всех остальных – это пустяки.
– Сегодня приедет Миша. Он говорил, у него что-то интересное для меня.
Мне становится жутко неловко от того, что я это снова говорю. Словно чем-то хвастаюсь. А вдруг у Юли никого нет? Вообще никого! И она одна-одинешенька, а я хвастаю тем, что у меня есть любимый. Может, ей от этого так плохо? А, может, нет. Она кивает. А меня уже понесло, мне хочется говорить, потому что сегодня мне от этого еще не было больно в груди, как бывает иногда днями, когда ни слова не сказать.
– Я хотела ему сказать… Хотела рассказать, как мне тут живется, и… Но все так плохо.
В грудь снова простреливает острой болью. Я смотрю на пол, и снова к горлу подступает ком. Я словно упала с обрыва за долю секунды, словно вернулась в реальность от сна, в котором вдруг стало лучше. Но если я не скажу…
– Просто очень тяжело ходить. Я хочу ходить больше. Но мне так больно, знаешь, Юля?
– Да. Но это…
Ей, конечно, нечего сказать. А я могу. Мне просто нужно. Я бы даже попросила у нее прощения за это. Но она не поймет.
– А еще я забыла, какие вкусы у того, что едят. Представляешь? – вздыхаю, чтобы стало легче говорить. – Даже не могу вспомнить. Но это ничего, наверное. Я просто жду, чтобы мне рассказали, как там дела, снаружи. Здорово, когда к тебе приходят. К некоторым девочкам не приходят вообще.
Наверное, хватит уже. Я делаю ей больно. Просто я знаю, что ей проще поговорить с кем-то снаружи. Она могла бы что-то ответить мне, как-то подбодрить, но с ней что-то совсем не так. Не как обычно. И я убеждаюсь, что с ней что-то случилось. А еще я вспоминаю о том, что вышла сюда именно чтобы быстрее встретиться с моим любимым, а не чтобы доводить Юлю до белого каления, и нужно от нее отстать. У всех свои проблемы.
Я смотрю направо, в сторону двери, и мы обе молчим, секунды тянутся так медленно, что я успеваю пересчитать…
…но я просто молча киваю, и мы с Дианой уходим.
– Пока, Юля. Не грусти, – добавляет она своей знакомой – другой пациентке онкоцентра.
Та вроде как что-то говорит в ответ или просто кивает ей – мне, честно говоря, плевать. Диана крепче сживает мою руку, и мы медленно идем. Я держу ее крепко, но достаточно деликатно и стараюсь не торопиться – времени у меня достаточно. Считается, что в состоянии Дианы прогулки исключены, но я советовался с ее лечащим врачом – Петром Марковичем, – и выяснил, что это все крайне условно. Поэтому мы идем на выход из клиники – путь, который я прохожу за две минуты, занимает десять, но это не столь важно. Каждый раз, когда я осознаю хрупкость тела Дианы, поддерживаемого мной, меня пробирает дрожь, но я надеюсь, что она этого не замечает. Как и то, что меня слегка передернуло от горьковатого вкуса ее губ, когда я ее быстро поцеловал при встрече. Я не знаю причин многих вещей и не хочу знать некоторые из них. Это нормально.
На улице я стараюсь говорить с ней на отвлеченные темы, чтобы разбавить ее монотонные будни между процедурами и циклами сна. А еще я подготовил небольшой подарок, и надеюсь, что он ее порадует.
– Да он вообще смешной, – уже немного повеселев от обсуждения нашего общего знакомого, говорит Диана.
– Есть такое, – киваю, старательно выбирая темп ходьбы, удобный ей. – Он как-то делал ремонт в квартире. Так вот, я убедился – под кислотой для него поклеить обои на стену, на холодильник, на собаку – все одно. Он просто обклеил обоями все, что видел, сидел и лыбился, когда мы пришли помочь.
– То есть, он еще и вас просил помочь? – почти смеется Диана, несмотря на видимый дискомфорт.
– Да. Позвонил – говорит, ребята – помогите закончить с обоями, а то у меня неровно сидят, одному не поклеить нормально. Мы приехали с Андреем. Особенно неровно сидели на шкафу, потому что торчавшие оттуда шмотки он тоже поклеил.
Она не выдерживает и смеется так громко, что на нас оглядываются уныло бредущие по пандусу онкоцентра безликие прохожие. А я ощущаю себя хоть немного, но счастливее от того, что она сбежала из своего заключения. Я осторожно смотрю в ее голубые глаза и вижу, что сейчас они такие же живые, как и годы назад, несмотря на то, что она постоянно чувствует боль, которую до конца не заглушишь даже мощными обезболивающими.
