Индульгенции полностью

Как же я обожаю эти односложные ответы малолетних идиотов, которые пытаются строить из себя философов и циников. Но с этого спесь слетела с нашей последней встречи, на которой он брал немного легкого кайфа и обещал брать постоянно, если ему понравится. Я не знаю, как его зовут, а он не знает, как зовут меня. Нас свели случайно, и после невнятного звонка на «рабочий» номер – вроде как с целью закупа, – я согласился встретиться с ним на детской площадке, но брать с собой ничего не стал. Одна подстава от такого неопределенного парня – возможно, стукача, – и вся моя жизнь, и без того шаткая и закрепленная по швам соплями средней ценовой категории, – окончательно рухнет.

– Так что тогда тебе нужно? Только думай очень быстро.

– Да, я у тебя брал тут…

– Без прелюдий можно?

– Чего? – он подозрительно смотрит на меня, выискивая в своем толковом словаре загадочное слово «прелюдия». – Ладно, короче.

– Именно – короче.

– Сначала было нормально. Я спать лег, и все.

– Первый раз?

– Ага.

– Ты ж говорил, что постоянно будешь брать.

– Да, но…

– И?

– И со мной что-то не так, – он чешет кучерявую голову, торчащую из-под натянутого капюшона толстовки, трет покрасневшие глаза – явно плакал намедни, – и снова складывает дрожащие руки на груди. – Ни хрена не соображаю, в голове какая-то пустота. Слегка трясет постоянно. И все какое-то нереальное.

– Отпустит.

– Да.. я… мне все так говорили. Но уже сколько дней прошло.

– Ты у меня брал только траву. Чистую. И этим количеством убиться только хомячок мог.

– А «спайсухи» там точно не было? – вскидывает голову в капюшоне так резко, что я рефлекторно дергаю в кармане рукой, в которую, по привычке, вложен «шок».

– Точно.

– Видимо, у меня такая чувствительность.

– Бывает.

– Слушай, я так вообще не могу. На меня родаки косятся. Я иногда в такой тремор вхожу, убегаю, и потом отпустит – и только тогда с людьми могу говорить. Сделай хоть что-нибудь, – с надеждой смотрит мне в лицо.

– Какого хера? – усмехаюсь, глядя в ответ. – Что я могу для тебя сделать? Нарколога во мне увидел?

– Я же не знал, что так будет. Мне так нельзя. Мне скоро на олимпиаду по русскому…

Смотрю на него – на его дрожащие губы, на постоянно дергающуюся левую ногу, на нервно дергающуюся челюсть, – и меня переполняет презрение, потому что я понимаю, как смешно, убого и уродливо он выглядит. Молокосос, начавший торчать вслепую, насмотревшийся в кино на чуваков, которые курят «траву», как обычные сигареты и едва кайфуют с нее.

– Но ты же мне эту херню продал, – он рискует повысить голос и даже слегка привстает.

И вот это уже действительно обнуляет счетчик моего спокойствия.

– Правда? А ты не знал, когда долбил, к чему это приводит? Или интернетом пользоваться не обучен? Ты не знал, что иногда с веществ прет, и это не всегда так хорошо, как хотелось бы?

Он вскакивает и встает надо мной, вынуждая меня снова напрячь руку на баллоне. Я категорический противник насилия. Брызнул в глаза – и пошел, не иначе. И он меня пытается подвести к этому.

– Но ты говорил, это обычная «трава»!

– «Трава» – это наркотик, чувак. Реально наркотик, что бы тебе ни рассказали на «ютубе» или «контакте». И она влезает в твою голову, как все остальное. Теперь ты знаешь, поздравляю.

– А если я тебя мусорам сдам? – он явно надеется на то, что у меня сдадут нервы.

– Попробуй, – я безразлично усмехаюсь и неторопливо кладу ногу на ногу. – Догадайся, у кого я беру. У лоха чилийского или у человека с деньгами и связями, который не любит риск. Он узнает, кто перекрыл один из его каналов. А потом ты исчезнешь. Просто не придешь домой из школы. И на олимпиаду по русскому назначат кого-то другого. Такая вот паскудная c'est la vie.

– Ну, помоги мне, помоги, пожалуйста!

Кажется, я давно уже не слышал столь простых и бессмысленных попыток обратить на себя мое внимание и хоть немного разжалобить меня. Парень бормочет еще какие-то нелепости, встает и снова приседает как неваляшка, пытаясь разобраться, что же ему делать, но у него ничего не выходит, и он снова садится и плачет. Ему действительно страшно. Но я с этим ничего не могу поделать. Возможно, психиатр поможет. Я знаю, что с этим кудрявым олухом, но не скажу, хоть режьте. Потому что он должен пройти этот путь сам. Худшее, что можно сделать сейчас – это вмешаться.

– Извини. Могу дать в долг, чтоб тебя хоть немного попустило. Это все.

Через какое-то время пацан просто встает и, не переставая всхлипывать, уходит. А я остаюсь сидеть на скамейке. Рядом с площадкой накручивает круги молодая мамаша с коляской, и она явно хотела бы присесть на площадке, но переживает за мое присутствие. Видимо, видок у меня еще тот. Знала бы она, сколько стоят шмотки, которые у меня одеты под длинной демисезонной курткой угрюмого и поношенного вида.