Индульгенции полностью

– Хорошо. Я как раз собирался перейти к ней же, – врач протирает лицо массивной пятерней и продолжает. – И перейду с места в карьер. Реалии таковы, что на сегодняшний день, мы уже не лечим Диану. Ее организм едва воспринимает то скудное питание, которое мы даем обходными путями. Мы просто сдвигаем день «икс», причем с громким скрипом.

Он дает небольшую паузу – мне или себе, – и я решаю воспользоваться ей сам.

– Сколько?

– Этого я точно не могу сказать.

– Почему? – сжимаю в камень кулак правой руки прямо на столе.

– Потому что срок, на который я рассчитывал, уже месяц, как истек, – хладнокровно продолжает П.М. – Я позвонил Вам сегодня не для того, чтобы предложить новое решение. Решений нет давно, и нам всем пора прощаться с иллюзиями, несмотря на все ваши старания. Но вчера мое терпение лопнуло, и я говорю прямо – все кончено, Миша. Я хочу, чтобы Вы об этом поговорили с ее родителями, потому что я с ними это обсуждать уже пытался, но абсолютно безрезультатно. Они фанатично верят в чудо – не удивлюсь, что еще и каким-нибудь целителям по фотографиям платят, – но вы-то человек здравомыслящий и вложивший значительные суммы, да и изучивший вместе со мной вопрос вдоль и поперек. Так ведь?

Молча киваю, конструируя в голове какое-нибудь новое решение. Срочно, срочно что-нибудь придумать. Страх, дрожь, желание рывка.

– Ей, в принципе, уже месяц как надо было лежать в хосписе или дома – при наличии должных условий. Лечение непродуктивно и уже перешло на стадию контрпродуктивности, когда любые препараты будут только быстрее убивать ее. Посмотрите на текущий список препаратов, – он кладет передо мной на стол выписку из истории болезни, но я в нее не заглядываю, – это не лечение, это обезболивание. Хорошее, щепетильное, но обезболивание плюс питание плюс поддержка. Это не требует стационара. Терапии практически не осталось – радиация, химия – все бессильно. У нас нет инструментов для нее на этой стадии.

– Обезболивание? Какого… – я сдавливаю свои виски, закрываю глаза и убираю руки и смотрю прямо в лицо Петру Марковичу. – Так лечите ее хоть чем-то, чем угодно, что может продлить жизнь!

– Вы меня не слышите.

– Слышу.

Я убираю глаза от прямого взгляда доктора. Где-то вдалеке, за тысячи километров отсюда я вижу голубое небо, морские волны, слышу шум прибоя. Она этого уже не увидит.

– Я бы посоветовал нести деньги в фонд Миллионщиковой, если вам очень хочется или еще куда-нибудь по профилю, а лучше – взять хорошие курсы обезболивания и перевезти Диану домой. Я лично не возьму больше ни копейки, это никак не поможет. Она стала настолько хрупкой, что почти нетранспортабельна – кроме как на поездку домой, да и то – с трудом и с медицинским сопровождением. Вы дождались, так я скажу.

– Простите.

– Вам, Миша, нужно именно сейчас надавить на ее родителей. Я сейчас поговорю с ними. Будут слезы, сопли, обвинения и угрозы. А от Вас мне нужен здравый смысл.

– Я все понял.

Продолжать это разговор я смысла не вижу. Не прощаясь в врачом и не видя, куда ступаю, я выхожу из кабинета, нахожу ближайший туалет и споласкиваю лицо холодной водой, а потом закрываюсь в кабинке и кричу, что есть сил, накрыв лицо руками.

Я сообщаю родителям Дианы, что им нужно переговорить с доктором и даю им некоторые вводные, но они мне до конца не верят. Конечно, просто сказать «Все кончено» я не могу. Тем более, что и сам не хотел бы верить в это. Но я впервые видел и слышал этого врача настолько жестким, грубым и однозначным. Он всегда был более деликатен – по долгу профессии он многим людям доносит информацию о том, что они скоро откинут копыта, в разных формах, – но на этот раз все было иначе. Он хотел, чтобы я поверил. Он устал мириться с глупостью нас – тех, чья жалость становится еще опаснее жестокости профессиональных убийц.

Я осторожно обнимаю Диану, и она старается обхватить меня руками, и только сейчас я понимаю, как же она слаба, каким хрупким стало ее тело даже по сравнению с нашей последней прогулкой к лошади. Я сжимаю что-то в своей голове, чтобы не заплакать. Сжимаю и не отпускаю, потому что боюсь того, как она это может понять.

– Я бы так хотел тебя забрать домой. И заберу. Я тебя очень люблю, Диан, понимаешь? Очень.

– Я тебя тоже. Очень.

– Ты просто прекрасна, детка, – я немного отодвигаюсь, чтобы видеть ее лицо, и она видела мое, но продолжаю держать ее в своих объятьях. – Ты помнишь, о чем мы говорили? Про праздники.

– Да.

– Все ведь в силе, правда? Я все организую, и мы с твоими родителями поедем домой. Хорошо?

– Конечно.

– Тебя устроит…мм… «мерседес»? Или, может, лучше «майбах»?

Она почти беззвучно смеется.

– Нет, приезжай за мной только на «бентли», остальное мелковато для меня, ноги не поместятся.

– Все, что угодно, малышка, хоть личный вертолет.