Индульгенции полностью

Как-то неожиданно для себя, я понял, что не представлял себе жизнь без Нее. Не мог представить, что будет, когда все закончится. И это несмотря на то, что до того разговора с П.М, от нас уже оттрясли руки все. Я, кстати, знал об этом в тот последний разговор с ним. Подбил итоги всех запросов вечером предыдущего дня. Запросы в Израиль и Германию и к специалистам по стволовым клетками ничем не кончились. Хирурги разных мастей – все как на подбор, доктора наук, – вежливо объясняли, что не могут вырезать ей по половине всех органов. Даже мифически возможная – для семейства Рокфеллеров, в основном, – пересадка нескольких донорских органов при ее состоянии обрекала ее на смерть во время операции или пожизненную кому. Не говоря уже о том, что сумм на это даже в моем отчаянном заработке не собралось бы.

Я зашел в палату, когда мать держала ее на руках. Она – мать, – не плакала, а просто тихо подвывала. Отец разводил руками, протирал очки и постоянно что-то бормотал. Он пытался выглядеть сильнее, но не смог оторвать свою жену от тела такой маленькой, хрупкой девочки, вокруг шеи которой так крепко сжал свои грязные лапы этот мир, безжалостно убив ее. Я вышел, не задерживаясь в палате и не глядя на медсестру, отчаянно пытавшуюся навести в головах всех нас хоть минимальный порядок.

Я не знал ничего. Не знал настоящей боли. Не знал истинного отчаяния. Не знал полного, тотального бессилия перед фактом. Не знал настоящей, а не киношной пустоты внутри. Она познакомила меня со всем сразу. Я не смог смотреть на нее, лежащую в свадебном платье в ящике с белой окантовкой, больше двух секунд. Я просто убежал с похорон. Бежал, бежал, снял машину, куда-то уехал. Я был где-то. Или не был нигде. Не знаю, что со мной было. Но я все еще тут. Я оставил ее умирать. А она оставила меня здесь. Я все испортил.

И еще – теперь я понимаю, что оставшееся внутри меня естество не может мириться с тем, что Лидия придумала и построила вокруг себя для побега от своей реальности. Реальности, судя по всему, настолько жестокой и мерзкой, что жить в ней – хуже, чем в той, где умирает Диана. И с этим пора завязывать. Во всяком случае, моя игра на поле Елисеевой закончена. Она может устроить скандал, может чем-то угрожать мне, но за всем тем хаосом, который творился в моей жизни в последние полгода, я только сейчас понял, что единственным критерием порядка была Диана. Она была единственным сдерживающим фактором для меня, и теперь мне абсолютно плевать даже на те серьезные проблемы, которые могут быть у меня с Лидией. Потому что все, чем я рисковал, кроме жизни Дианы, всегда было лишь разменной монетой – люди, деньги, вещи. Все это разменный хлам. Даже люди.

Новую «икс-шестую» из салона рядом с другой «икс-шестой», только подержанной, я узнал сразу. Номерная табличка с моими инициалами сказала о многом и сразу. Меня передергивает то ли смехом, то ли плачем, но я просто отворачиваюсь и захожу в дом и поднимаюсь наверх, в дом на Крестовском, где я, скорее всего, больше не появлюсь.

Судя по ее ошарашенному взгляду, у меня на лице все уже написано. А, может, проблема в моей несвежей одежде, клочках торчащих немытых который день волос и щетине, как у грузчика. На Лидии – шелковый халат. Длинные кудри ей очень идут. Она попросту хороша сейчас. И она ждала меня. Но другого меня. И она ничего не знает.

Я снимаю платиновый перстень, который когда-то она мне подарила, и кладу его на столик в коридоре. Между мной и Лидией – три шага. Все так просто. Все можно пересчитать и записать, если бы это кого-то волновало. Что она будет делать? Я устало провожу взглядом по ней, и она не может понять – презрительный это взгляд или полный вожделения. Я, кстати, тоже не понимаю.

– Что случилось? – ее голос дрожит.

– Я думаю, что нам нужно закончить.

Она скрещивает руки на груди. Пытается взять паузу. Пытается понять, что происходит. Хмурит брови.

– У тебя кто-то есть?

– Нет. Никого. У меня больше никого нет.

Если бы она знала, как я хочу заплакать от последних слов. И я рад, что она понимает их по-своему.

– В чем дело? Я тебя чем-то обидела?

– Зачем тебе это все?

– Что «это»?

Закипит? Или будет той Лидией, которую я знал все это время? Я никогда не выигрывал в лотерею. И здесь не стал бы делать ставку. Женщины…

– Зачем тебе все, что есть между нами? Что было между нами. Ты когда-нибудь думала об этом?

– Я просто… – она облизывает губы, сглатывает – явно подбирает слова, и это выходит медленно, но я не тороплю. – Я тебя люблю, ты же знаешь.

– А вообще? Для чего? Если бы не я, то кто-то другой, но для чего?

– Я не хочу быть одинокой. Как и все. Я хочу любить. Как и все. В этом что-то не так?

– Так. Прости. Я заигрался.

– Со мной?

– В психоаналитика, – я тоже скрещиваю руки на груди и прислоняю голову к стене, и холод от нее простреливает мне голову насквозь. – Классная машина.

– Она твоя.

– Я не возьму, как и это, – киваю на перстень. – Но если бы мог – то был бы тебе очень благодарен. Ты умеешь радовать. Ты классная.