А проще всего – позвонить сейчас Михею и взять у него побольше травы и пакетик героина на сладкое. Я так и сделаю, и он поздравит меня с возвращением. Что будет дальше? Да какое мне дело. Меня уже все равно не осталось. Той, которая так хотела зависеть, чтобы быть счастливой, и так поздно выяснила, что это невозможно. Есть много мест и много лиц и много улыбок. И ни в одной – ни капли меня. Я выкидываю зеркальце в Неву и достаю мобильник. Мне нужно подумать?
Мне нужно решиться?
Мне пора уже взять и…
…но это не столь важно, потому что я никогда больше ни о ком не заботился. Даже о себе. Справа от меня – Спас-на-Крови. Под ногами – камни брусчатки. То, что нужно для ночной прогулки, конечно же.
Как-то раз я сходил в церковь, когда Диана только начала болеть. Одной беседы с местным специалистом мне хватило, чтобы усвоить, что на все – воля божья. И на этом мой интерес к церкви пропал окончательно, хотя раньше я даже надеялся на то, что какие-то вещи он могут подсказать. Да, так вот наивно.
В общем-то, они просто подтвердили мне ту догадку, что лень и воля божья – суть средства, ведущие к одному результату. Если бы я ничего не сделал – Диана умерла бы. Но всегда можно объяснить, что она понадобилась где-то в раю – значит, воля божья. Пусть только попробуют не пустить ее сразу в рай. Я им всем бошки поотбиваю там. В этом всем, кстати, удобство религии и ее главный секрет – такой вывод я сделал в тот же день. Формальная вера во всевышнего попустительствует главному пороку – лени, нежеланию развиваться, совершенствоваться, уметь нести ответственность за свои ошибки. Будет воля божья – тебя закроют за косяк. Не будет – не закроют. И на меня нет такой воли божьей, ха-ха! Вот я, в три часа ночи, иду с солидной подборкой наркоты в бумажном пакете через весь город – от Ладожской на Крестовский, – со спецзаказом. Иду пешком и не собираюсь брать такси. Видите? Всемогущий сказал, что мне можно, и никто меня не остановит.
Я должен был притормозить, и все, что произошло в последние месяцы, должно было меня чему-то научить – смертность, жизнь, бла-бла-бла, но все это нравоучительное дерьмо – только для тех, кто хочет оправдать свое бессилие и перекинуть ответственность за него на кого-то другого. А я не хочу. Наоборот, я хочу наказать себя за него, и поэтому продолжаю…
…и каждый день кто-то в этом мире умирает. И все. Попробуй сосредоточиться на этом. Ты ищешь выход, ищешь варианты. Но куда там. Кто-то все решает за тебя. У них есть власть все за тебя решить. Решить и лишить. Лишить меня сестры. Лишить родительских прав. Лишить работы из-за какого-то мелкого косяка, который им показался чуть ли не убийством с оттягчающими. Лишить машины, потому что она нужнее Вике с грудничком – ну, что ж тут скажешь, кроме того, что у Вики и прав-то нет? Лишить даже родителей, потому что они собрались и уехали и не оставили мне ключей от квартиры.
Но и еще кое-кого эта участь лишенца не минула. Я постарался. Проверяю, отключен ли мой телефон наверняка. Смска с информацией, где искать сброшенное мной из багажника тело Никиты, точно ушла и доставлена, и это все, что мне нужно было. Кто-то должен совершить правильный поступок. Ведь это вопрос не работы, а принципа. Кто-то, кому нечего терять, должен совершить этот отчаянный шаг и попытаться уничтожить хоть часть попустительства в этом мире. Паша-алкоголик мной гордился бы. Смешно, наверное. Даже не знаю. Но я знаю, что если уничтожить одного такого Никиту – несколько Марин выживут и станут матерями и женами, а не шлюхами-авантюристками. Нет правды. Нет хороших и нет плохих. Просто кто-то что-то делает и несет за это ответственность или почивает за это на лаврах. И никто мне не докажет, что это всегда раздается по справедливости. Куда там. Все совсем по-другому.
Игла прорывается сквозь кожу и сосуд, и я сжимаю зубы, и через некоторое время, когда я выпускаю все из рук, наступает покой, а потом – внутри все взрывается и наступает…
В ЦИКЛАХ
…и легонько отталкиваю ее, но дымящийся презент забираю под ее рваный, глупо захлебывающийся смех. Воздух отдает влагой и гарью, и мне надо отдышаться.
– Ну, Тоша-а… – девица кривится, вытягивая верхнюю губу и даже не подозревая, как отвратительно это выглядит.
– Так называют только щенков, – одариваю ее циничной усмешкой.
– Ой, господи.
Она поправляет свои длинные белые растрепанные волосы, складывает руки на скудной груди и выжидающе смотрит, пока я достаю звонящий вовсю «айфон». Леня Птицын – мой старый знакомый из Москвы, не входит в обширные списки тех, кого я отбиваю, гуляя в городе, и я беру трубку.
– Здорово, брат, – голос Лени переплетается с шумами и отголосками с разных сторон – либо он в людном месте, либо это громкая связь.
– Какие дела, брателло? – отвечаю в совершенно нехарактерном для меня стиле.
