– Поговорим лучше о панне Дороте, – добавил он, пользуясь тем, что она казалась смягчившейся. – Правда, что я вас выслеживаю, потому что боюсь… Вы верите французам, а эти люди без чести и веры, когда речь идёт о женщине. Они себе с их слёз ничего не делают.
– Где же ты так их узнал? – насмешливо прервала Заглобянка.
– Достаточно было смотреть с того времени, как они здесь, – сказал Талвощ.
Девушка посмотрела на него свысока.
– Ты ни их языка не понимаешь, ни обычая, – сказала она, – не знаешь, как они любить умеют. У вас всё от секиры, даже любовь.
– Да, панна Дорота, – сказал Талвощ, – но из секиры вытесанная, она продолжается всю жизнь, а их перья ветер сдувает!
Заглобянка ничего не отвечала.
Этот разговор и несколько подобных совсем не влияли на образ её поведения. Казалось, она пренебрегает шпионажем Талвоща, будучи уверена, что он её не выдаст. Она умела даже его использовать, когда было нужно, а несчастная эта жертва шла послушная, хоть сердце разрывалось.
Жалинская взяла на себя шепнуть о том Анне, что боится, как бы кто-нибудь из французов не вскружил Досе голову.
Принцесса сильно возмутилась на это допущение.
– Но что у тебя в голове, моя Жалинская, – воскликнула она. – Дося! Она! Этого не может быть! Я с ней поговорю, когда мне понадобится что-нибудь от французов узнать, но это девушка степенная и голову ей так легко не закружишь! Достаточно молодых людей около неё крутилось, не хотела ни одного.
– Но она ужасно часто бегает к ним, по углам шепчется и имеет постоянные свидания, – прибавила Жалинская.
– Я это знаю, – отвечала принцесса. – Может быть, напрасно её подвергаю, буду следить за этим.
– Как бы не было слишком поздно, – шепнула Жалинская.
На том кончилось, потому что, когда Анна вечером что-то о том шепнула Доси, та упала к её ногам, начала обнимать её колени, объясняться, плакать, и на следующий день бегала также, как прежде.
Только заподозрив в донесении Жалинскую, та гневно её отправляла, когда та приближалась к ней, а пана Матиаша ещё хуже.
Несмотря на всю свою ловкость в мастерстве подсматривания и подслушивания, в которых Талвощ издавна был мастером, не удалось ему выследить, с кем именно из двора Генриха была она в более близких отношениях. Знали её тут все, кланялись и приветствовали, кладя руку на сердце, развлекали её шутками, охотно ухаживали, но она, казалось, никому не даёт приоритета и от всех гордо отделывается.
Весь город знал Карла (Кароля) Седерина, который держал на рынке каменицу, называемую Старой Мельницей. Купец был зажиточный, что называется, поскольку, кроме этой собственности и нескольких особнячков и дворечков поменьше, имел деревню Зеленки под Краковым.
Он назывался купцом и в действительности купечил, но каким товаром, нелегко было сказать, скорее сказать, чем не торговал. Никогда не имел ни одного магазина, хотя у себя дома продавал разные вещи, а сараи и склады были полны всякой всячины. Продавал медь, железо, олово, разные руды, вывозил мех, имел полные погреба вина; на складе держал сукно и разные ткани, которых по локтю не давал, пожалуй, только приятелям, но продавал их скопом.
Где показалась или необходимость в чём-то, или надежда на прибыль, там пан Седерин был первым и превосходил других. Для него совсем не значило, водой или сушей везти товар, а более дальняя дорога его не пугала. Он сам, когда это было нужно, хорошо вооружённый и с верными людьми пускался в путь, а имел, кроме того, опытных помощников, которых рассылал на все стороны.
Люди ему в то время предсказывали, что он дойдёт до такого значения и богатства, как Вежини и Бонери – но судьба позже устроила иначе.
Седерин также не старался никогда о том, чтобы иметь значение при дворе и ни к каким должностям не проталкивался. Имел без того много дел.
Деньги у него значили всё, об остальном не заботился, и состоянием, как это другие умеют, не рисовался и не хвалился.
Когда с утра в кожухе, длинных ботинках и простой бараньей шапке по складам ходил, за людьми наблюдал, проверял привезённый товар, никто бы его за богатого купца не принял, так невзрачно и скромно выглядел.
Имел также ту природу, что вместо того чтобы хвалиться богатством, пищал и рад был делать себя бедным, хотя над этим смеялись.
Люди рассказывали, что ради обмана, он брал деньги в долг, хоть в них не нуждался, чтобы думали, что большого достатка не имеет. Тем временем, осведомлённые утверждали, что он держал в подземелье железные сундуки, полные денег.
Уже издавна Седерин привозил разный товар с запада, из Италии и из Франции и имел там много связей. Бывая там по делам, он выучил языки и хорошо говорил по-итальянски и по-французски.
