Сердце бедной Анны обращалось к нему, приготавливая его к себе.
К другим великим разочарованиям, которые встречали принцессу, нужно добавить и перемену, какую нашла в своей любимой Заглобянке.
Служила она любимой пани внешне с равным рвением, имела для неё взрывы нежности и по-прежнему припадала к ногам, целуя их и иногда обливая слезами; но не была она уже прежней Досей, живущая только своей госпожой.
Талвощ пожелтел и побледнел, выслеживая её шаги, не смея делать выводов, не веря глазам своим, каждый день сильней убеждённый, что кто-то из французов вскружил голову бедной девушке.
Очень ловкая, не дающая поймать себя на деле, а пойманная на чём-то двусмысленном, умеющая всегда оправдаться, Дося часто выскальзывала, исчезала с глаз Талвоща и Жалинской, возвращалась покрасневшая, смущённая.
Жалинская, которой она нужна была для сына, потому что тот всегда сходил с ума по ней, узнала, что какие-то драгоценные подарки находились среди вещей Заглобянки. Откуда они могли появиться?
Талвощ не имел права о них спрашивать и упрекать. Иногда, как бы говоря в целом о французах, он рисовал их непостоянство и испорченность и обращал внимание на то, как мало им можно было доверять. Тогда Заглобянка с великим запалом защищала их и доказывала ему, что он вовсе не знал тех, о которых судил.
Она знала в них всё хорошее, а к королю имела невыразимое поклонение. Из разных свидетельств Талощ должен был догадаться, что Дося предостерегала французов о многих вещах и доносила им о том, что делалось и говорилось на дворе Анны.
Раньше Заглобянка с неизмерной резкостью, ей свойственной, доказывала, что Генрих должен был и обязательно жениться на принцессе.
Теперь Талвощ специально возобновил об этом разговор с Досей. Она на него быстро поглядела и долго, прикусив губу, молчала.
– Всё-таки, – сказала она наконец, – он собирался жениться и обещал, это верно, но кто любит нашу принцессу, не знаю, должен ли этого для неё желать.
Панна Дорота, вы, пожалуй, теперь иначе смотрите! сказал насмешливо Талвощ.
– Не думаю от этого отпираться, – отпарировала гордая девушка. – Только глупые люди не хотят видеть и, когда ошиблись, в ошибке признаться не могут. Принцессе в два раза больше лет, чем ему. Через несколько лет она будет совсем старая, а он едва возмужает.
Значит, лучше, чтобы не женился? – спросил Талвощ.
– Разве меня это касается? – сухо прервала девушка. – Почему вы спрашиваете об этом? Мне кажется, что сама наша пани этого не захочет, когда поразмыслит.
Литвин начал качать головой, девушка сильно зарумянилась и разгневалась.
– Кто королевну любит, как я, – прибавила она горячо, – кто ей добра хочет, тот не должен желать, чтобы этот брак склеился.
– Несомненно, – вставил насмешливо Талвощ, – ежели, как теперь, девочек себе привозит.
Дося отчаянно вспылила:
– Кто это вам сказал? – воскликнула она. – Это ложь!
– А для кого же привезли ту панну, которую у карла Сидерина на Рынке, в Старой Мельнице держат, – уверенно отозвался Талвош, – и к кому она вечерами оттуда в замок прибывает?
Личико Заглобянки горело.
– Ложь! Обман! – начала она кричать. – Мало французов в замке при короле, чтобы это складывать на его счёт? Всё-таки достаточно их здесь, что с ни одной из наших женщин поговорить не могут, потому что ни одна из них французского не знает.
– Кроме панны Дороты! – злобно добросил Талвощ.
Смешанная Дося на миг замолкла, но вскоре резко подошла с вызывающим, гневным взглядом к Талвощу.
– Я уже с некоторого времени вижу то, – выкрикнула она, – что ты себе позволяешь выслеживать все мои шаги. Ты не имеешь на это права и очень прошу, чтобы перестал меня опекать.
Так побитый литвин грустно опустил голову, возвысил голос, уже не возмущённый и гневный, но полный жалости.
– А! Панна Дорота, – сказал он, – если бы вы знали, каким добрым и братским сердцем я это делаю, за что так гневаетесь на меня! Верьте мне, не для себя, не от иллюзии, что вы могли бы меня полюбить и моей честной любовью не гнушаться, но от искренней приязни к вам, правда… выслеживаю ваши шаги и грущу.
Дося опустила глаза; выражение, с каким он это говорил, задело её, она почувствовала себя взволнованной.
– Довольно этого, – сказала она тише и не смея глядеть ему в глаза, – я тебе благодарна, но (тут она подняла заплаканные глаза), но, что кому предназначено, того не избежать никогда. Я в колыбели, может, для погибели была посвящена. Не хотел меня никто, вытеснили меня свои.
– А принцесса? – прервал Талвощ.
– Не думай, чтобы я была неблагодарна, – проговорила Заглобянка. – Видит Бог, я готова бы жизнь отдать для неё, но если бы даже её дала, то ей не посодействую в том, что для неё так же… не предназначено, чего она иметь не будет.
– Чего? – спросил Талвощ.
– Такого человека, что сумел бы её полюбить и оценить, как она стоит, не найдёт. Напрасно! – вздохнула Дося. – Напрасно!
И вдруг перестала говорить. Талвощ дал ей мгновение помолчать, погружённой в себя.
