И действительно, продвигаясь по улице, Лэнгдон слышал, как доносившаяся сначала издалека музыка звучала все громче, и вскоре они с Сиенной остановились перед ничем не примечательной дверью. Единственным свидетельством того, что они попали по адресу, была маленькая табличка со скромным указанием, что это церковь Данте и Беатриче, разительно отличавшаяся от яркого транспаранта на торце музея Данте.
Лэнгдон и Сиенна вступили в полумрак церкви, где оказалось гораздо прохладнее, да и музыка играла громче. Помещение было простым и строгим, причем существенно меньше, чем запомнилось Лэнгдону по предыдущему посещению. Немногочисленные туристы бродили по залу, что-то записывали в блокноты, тихо сидели на скамьях, слушая музыку, или разглядывали экспонаты.
За исключением украшавшего алтарь образа Мадонны кисти Нери ди Биччи, почти все предметы искусства, изначально составлявшие убранство часовни, были заменены на современные, связанные с Данте и Беатриче, ради которых большинство туристов сюда и заглядывает. На многих полотнах был изображен Данте, не сводящий глаз с Беатриче во время их первой встречи, когда любовь к ней, по его собственному признанию, безраздельно завладела его сердцем. Картины сильно различались по своему художественному достоинству, кое-какие, по мнению Лэнгдона, выглядели аляповато и были явно не к месту. На одном таком «произведении» знаменитый красный головной убор Данте был нарисован так, будто поэт украл его у Санта-Клауса. И все же тоскующий взор поэта, почти на всех полотнах устремленный на его музу, создавал в церкви атмосферу несчастной любви – любви неудовлетворенной, неразделенной и безнадежной.
Лэнгдон машинально бросил взгляд налево, где находилась скромная могила Беатриче Портинари. Посмотреть на нее, вернее, на предмет подле надгробия, он и заходил в эту церковь раньше.
Нынешним утром эта простая плетеная корзина стояла на своем обычном месте возле могилы Беатриче. И, как обычно, была доверху наполнена написанными от руки посланиями, адресованными самой Беатриче.
Беатриче Портинари стала своего рода святой покровительницей всех, кому не повезло в любви. По давней традиции, они складывали свои рукописные мольбы в корзину, надеясь, что она вмешается в их горькую судьбу, и тогда кого-то полюбят сильнее, кто-то просто найдет свою любовь, а кому-то она придаст силы смириться с потерей ушедшего в мир иной любимого человека.
Много лет назад Лэнгдон заходил сюда, когда работал над одной книгой по истории искусства. Работа шла со скрипом, и он оставил музе Данте записочку с просьбой не одарить его настоящей любовью, а дать хоть немного того вдохновения, которое позволило великому поэту создать свой шедевр.
Первые строки гомеровской «Одиссеи», судя по всему, оказались действенной мольбой, и Лэнгдон втайне верил, что его обращение к Беатриче за божественным вдохновением и впрямь возымело действие, ибо по возвращении домой он написал книгу с необычайной легкостью.
– Scusate! Potete ascoltarmi tutti! – раздался вдруг громкий голос Сиенны.
Лэнгдон обернулся и увидел, что Сиенна обращается к находившимся в церкви туристам, которые с беспокойством переглядывались.
Одарив всех милой улыбкой, Сиенна спросила по-итальянски, нет ли у кого-нибудь с собой экземпляра «Божественной Комедии». Дождавшись лишь недоуменных взглядов и отрицательных покачиваний головой, она повторила свой вопрос на английском. Результат был тем же.
Пожилая женщина, подметавшая пол у алтаря, шикнула на Сиенну и приложила палец к губам, призывая к тишине.
Сиенна с хмурым видом повернулась к Лэнгдону, будто спрашивая, что теперь делать.
Вообще-то в планы Лэнгдона не входило столь бесцеремонное обращение ко всем посетителям церкви, однако результат оказался совсем не таким, как он рассчитывал. Во время его прежних посещений здесь было много туристов, листавших в этом тесном помещении «Божественную Комедию», чтобы погрузиться в мир переживаний Данте.
Внимание Лэнгдона привлекла пожилая пара, сидевшая на передней скамье. Мужчина, уткнувшись подбородком в грудь, явно дремал. А женщина возле него не спала, и из-под седых волос у нее свисали белые проводки наушников.
Лэнгдон понятия не имел, на каком языке она говорила, но повсеместное распространение смартфонов и планшетов породило слова, столь же понятные во всем мире, как значки, обозначавшие мужчин и женщин на дверях туалетов.
– Айфон? – поинтересовался он, постаравшись вложить в вопрос побольше восхищения.
Женщина, тут же просияв, гордо кивнула.
