— Роботы — бездушные создания. Как и корабли. Что такое твоя машина, Густав? Это средство, с помощью которого ты едешь куда-то далеко. Так далеко, что и сам не знаешь куда. Корабль делает твоё существование бессмысленным. А иконы помогают людям обретать веру. Когда видишь, что из глаз нарисованного Бога текут слезы, то как-то сразу начинаешь понимать, что к чему, не правда ли?
Отец Захарий тяжело опустился на деревянную скамью возле стены и похлопал по ней, предлагая Густаву присоединиться. Но тот отрицательно покачал головой, с любопытством осматриваясь по сторонам. Помимо картин, тут ещё были щепки, воткнутые в чаши с песком на тонком постаменте. И, судя по обгорелым концам, их когда-то зажигали. Больше же всего странника заинтересовал живописный алтарь, состоявший из множества разных вещей, о предназначении которых можно было только догадываться. Но самыми странными казались металлические полоски, тянувшиеся от подножия алтаря куда-то к стенам. Их трудно было заметить из-за малой толщины. По три штуки с каждой стороны, они от пола тянулись к основанию алтаря и ещё, наверное, выше, исчезая из поля зрения Густава.
Густав начал беспокойно озираться, в то же время стараясь поддерживать беседу.
— То есть все люди на этих картинках… вернее, на иконах, это и есть Бог? — спросил странник.
— Да.
— Но тут даже женщина есть! А остальные — старцы, мужчины или юноши.
— Бог не просто человек в твоем понимании, Густав. — Отец Захарий аккуратно сложил тряпицу вчетверо и убрал куда-то в складки своих обширных одежд. — Он может принять любой облик.
— Это удобно, — улыбнулся странник.
— В этом нет ничего смешного. Пути Бога неисповедимы. Сегодня Он старец, а завтра молодая женщина. Только вот суть остается одна. И отображена она тут! — Отец Захарий торжественно показал на икону с подписью «Бог».
— Но почему он распят?
— Потому что страдает за наши грехи, за грехи наших предков. Своей кровью Он искупает их.
— А затем?
— Что «затем»?
— Ну, затем он умирает на этом кресте? Как же он тогда разговаривает с вами? Например, сегодня? Мертвые не умеют говорить.
— Тут, знаешь ли, вот какая ситуация. — Захарий погладил свою бороду, пропуская густые волосы сквозь пальцы. — Бог бессмертен. Он не может умереть.
— А к чему тогда страдания на кресте, если он не может умереть?
— Это… это… — Захарий начал нервно теребить бороду.
— Если смерть ему не угрожает, то и страдания бессмысленны. Любые страдания — это главная составляющая страха перед смертью. — Густав, наконец, сообразил, куда подходят металлические пластины от алтаря. Он посмотрел наверх, затем повернул голову назад, к двери, и все стало на свои места. Его догадка оправдалась. — Смысл страданий — в грозящей смерти и неизвестности. Нет смерти, нет страданий. То есть ваш болтающий Бог не более чем бессмыслица?
— Вон!!! — закричал отец Захарий, вскакивая. Из его правой ноздри снова полилась струйка крови, прямо в шикарные усы, но он этого не заметил, наступая на Густава своим плотным телом. — Ты в церкви, приблудная овца! В святой церкви, там, где все пропитано Богом! И ты смеешь так говорить о Нем?! Вон из церкви, и чтобы я тебя больше здесь не видел! А если попытаешься сказать ещё хоть одно своё поганое слово, то мне достаточно увидеться с матушкой Марией, и вас вышвырнут из нашего дома, как поганых мутов. Вон!!!
Густав поднял руки и задом, чтобы не поворачиваться к алтарю спиной и не вызвать ещё большего гнева у Захария, попятился к двери.
Уже снаружи он снова прикоснулся к металлической поверхности двери и сказал:
— Одно, по крайней мере, стало понятным. Но зачем? И почему? И, главное, как?
Постояв ещё немного, переводя взгляд с двери на блестящий на солнце крест и обратно, Густав поспешил удалиться от церкви на приличное расстояние.
Три следующих дня Густав работал наравне со всеми. Его определили в напарники к Семену, а Маркова взяли в «элитный» дом в качестве помощника доктора, хотя он этому весьма сопротивлялся. Но когда старику сказали, что от него потребуется исполнение весьма простых обязанностей, а Шомов за это ещё и подлечит его почки, то пришлось согласиться. Запас таблеток сокращался, и рассчитывать на них всю оставшуюся жизнь не хотелось. Марков никогда не имел дела с докторами, в его общине их просто не было. И Шомов для него стал кем-то вроде отца Захария — человеком-спасителем, открывающим глаза на новый мир. К Густаву он подобных чувств после случая на заправке уже не питал.
Семен в семье работал охотником, и его никогда не ставили в сад или на огород. Соответственно, Густава тоже избавили от этого неприятного для него занятия, потому что ничего тоскливее, чем копание в земле и возня с растениями, он не знал. Судьба никогда не забрасывала его на грядку, но то, что он видел со стороны, ничуть не радовало.
Участок позади домов занимал примерно гектар. Третья часть его отводилась под скот, а остальное — под сад и огород. Два неровных куска земли разделял такой же забор из металлической сетки, что отделял и жилую часть двора от хозяйственной, дабы животные не съели урожай.
